Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Госпитализация? — я не был уверен, что хочу в больницу. С одной стороны, там безопаснее, вряд ли кто-то заподозрит, что я не тот, за кого себя выдаю. С другой стороны, там врачи, анализы, могут найти что-нибудь не то. Но выбирать, похоже, не приходилось. Если начну спорить подозрений будет ещё больше. В Союзе насколько знаю с врачами не спорили.

— Да, госпитализация. Саша, готовь носилки, Фёдор Иванович нам поможет. Поможете ведь? — она перевела взгляд на участкового. Тот коротко кивнул.

— Не надо носилки, — сказал я, поднимаясь. — Я сам дойду. Только помогите по лестнице, ноги что-то совсем не держат.

— Ну, как знаете, — Анна Сергеевна пожала плечами. — Но если голова закружится, сразу говорите.

Я кивнул, и начал одеваться. Ноги уже успели немного замерзнуть на голом дощатом полу, выкрашенным в коричневый цвет. Начал с носков и натянул сапоги. Только потом футболка и куртка. Взял с пола вантуз — почему-то мне казалось неправильным оставлять его здесь, — и, пошатываясь, пошёл к двери. Санитар Саша поддерживал меня под локоть. Клавдия Петровна шла следом и причитала:

— Ты поправляйся, Николаич! И возвращайся! А то баньши-то осталась! Как я без тебя-то?

Она, похоже, больше за баньши переживала, чем за меня. Хотя, я ее понимал. Я то уйду, а ей тут с ней уживаться.

— Ничего, — успокоил её Фёдор Иванович. — Я с соседями поговорю, объясню что да как, потерпят. А Николаич через недельку вернётся и всё сделает в лучшем виде. Верно я говорю?

— Верно, — сказал я, оборачиваясь. — Через неделю вернусь и разберусь с этой вашей баньши, — хотя сам в этом уверен совсем не был.

Мы вышли на лестничную клетку. Хозяйка встала в дверях продолжая причитать нам вслед и даже пообещала меня навестить. Заявив, что одинокому мужчине и поесть принести некому. Появилось странное ощущение,что меня пытаются склеить. Нет, ну а что, возраст примерно один, так что возможно я и прав. Наконец врачихе надоело это слушать и она вежливо но настойчиво попрощалась. Спускаться пришлось пешком — лифта в доме не было, а если и был, то, судя по состоянию парадной, не работал.

«Скорая» стояла у подъезда, обычный для того времени, старенький «РАФ», белый, с красной полосой, мятой дверцей и облупившейся надписью «Скорая медицинская помощь», ну хоть что-то неизменно, невесело усмехнувшись про себя, подумал я. Пока я разглядывал это чудо советского автопрома медбрат уже успел погрузить носилки с чемоданчиком и поторопил меня.

Он распахнул заднюю дверь и махнул рукой: «Залезай!»

Легко сказать. С моими то ногами и спиной. Кряхтя и пыхтя, я кое как втиснулся в салон. В центре на роликовой платформе уже стояли носилки, вдоль стен были жёсткие дерматиновые лавки. Саша кивнул на ближайшую: «Садись». Я плюхнулся, зажал вантуз между колен и привалился к стенке, стараясь не задевать ящики с ампулами у борта.

Анна Сергеевна села напротив. Парень захлопнул дверь, потом сел рядом с водителем, и машина издав хлопок, словно она чихнула, тронулась.

— Вы не переживайте, — сказала врач, заметив мой ошарашенный вид. — У нас хорошее отделение. Врачи опытные, быстро поставим вас на ноги.

— Я не переживаю, — сказал я. — Я просто думаю.

— О чём?

— О том, что ничего не помню. Знаете такое странное чувство. Как будто я чистый лист.

Анна Сергеевна кивнула.

— Понимаю. На моей памяти был один случай: мужчина попал в аварию, ударился головой, очнулся и забыл последние десять лет жизни. Жену не узнал, детей. Представляете?

— И что с ним стало? — я поерзал на сидении, в ожидании добрых новостей. Может, амнезия это и есть переселение?

— Восстановился, примерно через полгода. Но не полностью, некоторые вещи так и не вспомнил. Зато приобрёл другие. Начал рисовать, хотя раньше никогда не рисовал. Говорят, мозг это очень сложная штука. Иногда после травмы он начинает работать по-новому.

«По новому…» мысленно повторил я, понимая что и мне придется жить по новому.

Я смотрел в окно. За мутным стеклом проплывали ленинградские улицы. Восемьдесят пятый год твою мать, да меня даже в проекте ещё нет. Машин мало, а те что проезжали все советские. Люди в серых плащах и тёмных костюмах, женщины в платках и простых ситцевых платьях. Троллейбусы, ларьки с надписью «Союзпечать», очереди у гастронома. Всё было цветным, не так как показывали в фильмах или на старых фото. И всё это было реальным. Я действительно находился в СССР, в теле немолодого сантехника, и ехал в больницу, потому что потерял память.

По крайней мере, такая у меня была легенда.

Глава 4

Больница, в которую меня привезли, была тут же на Васильевском острове — кажется, на Большом проспекте, судя по тому, что я видел из окна. Питер я знал не очень хорошо на самом деле. Здание было старое, ещё дореволюционной постройки, с высокими окнами, лепниной на фасаде и массивными дубовыми дверями. Пахло внутри немного неприятно: хлоркой, лекарствами, всякой дрянью для дезинфекции. Я поморщился: ничего не мог с этим поделать, запах больниц я не любил с детства.

Меня провели через приёмный покой — небольшую комнату с обшарпанными стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, — и оформили. Во внутреннем кармане, как оказалось, нашёлся паспорт — бордовая книжечка с гербом СССР. Медсестра, немолодая женщина с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, долго переписывала мои данные в какой-то бланк, потом велела подождать. Я послушно устроился на деревянной скамье, сжимая в руках вантуз, и ловил на себе удивлённые взгляды проходящих мимо людей. Вантуз в больнице — это было, наверное, необычно. Но я никак не хотел его бросать. Во-первых, он был моим единственным орудием труда. Во-вторых, Фёдор Иванович сказал, что это «инструмент проверенный», и я почему-то ему верил. А значит, эта штука мне ещё точно пригодится.

Через полчаса меня наконец позвали, попросили разуться. Опять пришлось испытывать жгучий стыд. Медсестра повела меня в палату. Сказали, что идти нам на третий этаж, в отделение неврологии. Подниматься пришлось, конечно же, пешком. И на каждом пролёте я останавливался, чтобы отдышаться и размять колени.

Палата была на четверых: четыре железные кровати с панцирными сетками, четыре тумбочки,