Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

десять или двадцать дней, в душевном плане что-то точно будет не так. Время — это очень тонкий предмет, оно требует, чтобы с ним обращались крайне деликатно, я бы сказал — с тактом. Недаром слово “такт” означает ещё и меру времени. Поэтому я буду отсутствовать ровно столько же… сколько я буду отсутствовать.

— И как же я узнаю, что вы вернулись?

— Я извещу вас немедленно. Тем способом, который нам привычен. И к который привычен только нам. Договорились?

— Благодарю. Счастливого старта!

Глава вторая

Загадочная радиотелеграмма

После последних откровений Путешественника во времени я не ожидал его скорого возвращения. Пару лекций можно было прослушать довольно быстро, но я сильно сомневался, что он почувствует себя особенно уютно в викторианском Лондоне. Ибо хотя тогда уже не было париков и полов, покрытых пивом и сажей, а с другой стороны — уже имелись вилки, ночные рубашки и газовое освещение, и даже спички и стальные перья (у нас, на Континенте, появившиеся гораздо позже!), и первый винтовой пароход — человеку с предприимчивостью Путешественника во времени всего этого было явно недостаточно. Поэтому я, как уже говорил, был твердо убежден, что он вскоре пустится в совершенно иные авантюры. Обладая сказочным аппаратом, перед которым волшебный плащ Фауста — сущий пустяк, а управляемый дирижабль — нечто заурядное, ищут ответов на иные вопросы, нежели карлейлевские споры о том, был ли Магомет шарлатаном, а Кромвель — героем. Я рассчитывал, что он будет отсутствовать по меньшей мере несколько недель, и потому первое время особо не волновался. Однако уже вскоре он прислал мне первое сообщение — не вручённое лично, а иным, весьма необычным способом.

Дело в том, что Путешественник во времени и я — одни из немногих частных лиц в Лондоне, имеющих в своем доме станцию беспроволочного телеграфа; вероятно, мы и вовсе единственные. Поскольку государство почти ничего не делает для развития и совершенствования этого нового изобретения, любознательные и прогрессивные люди вынуждены заниматься этими вещами по собственной инициативе. Любой железный балкон или водосточная труба могут служить антенной, ведь при приеме близких сигналов такие суррогатные антенны работают особенно хорошо. В конце концов, установка достаточно длинного передающего провода — дело не более дорогостоящее, чем сооружение молниеотвода, а когерер при некоторой сноровке можно изготовить и самому. Но люди делают разумные вещи только тогда, когда власти принуждают их к этому. В American Bar[17] они ходят сами по себе. Впрочем, эта косность мышления лондонцев была нам на руку: в нашем радиообмене никогда не случалось помех, ибо единственные англичане, кроме нас, общающиеся друг с другом без проводов, — это несколько капитанов дальнего плавания и береговые служащие. Мы пользовались своими аппаратами довольно часто, но чаще всего Путешественник во времени выступал в роли передатчика, а я — приёмника. Он телеграфировал мне интересные наблюдения, эксперименты, расчеты, а иногда даже удачные шутки. И в этот раз в своих прощальных словах он пообещал, что, прибыв на место, немедленно известит меня по беспроволочному телеграфу.

Примерно через тридцать шесть часов после его отбытия, около десяти часов вечера, когерер вдруг сработал. Я поспешил к ключу и принял телеграмму от Путешественника во времени, повергшую меня в изумление и смятение. Она гласила: «Ужасное непредвиденное происшествие. Жив и здоров, но вы меня больше никогда не увидите. Ваш безутешный М.»

Я застыл, как громом поражённый. В первый миг я подумал о мистификации. Но от кого бы она могла исходить? О существовании наших радиостанций знали лишь мои ближайшие друзья, друзьям же Путешественника во времени об этом не было известно вовсе: даже мистер Уэллс ничего не подозревал. И ни один из этих немногих посвящённых не был способен на столь безвкусную и грубую шутку. К тому же виновнику подобной эскапады пришлось бы совершить взлом запертого дома Путешественника во времени, на что никто из этих джентльменов, конечно, не пошел бы. Лишь постепенно мне удалось собрать мысли воедино. Из какой точки земного шара пришла эта радиограмма? В каких далеких краях пребывал Путешественник во времени, что был вынужден прибегнуть к такому способу связи? Но это же нелепо! Он путешествовал лишь в одном измерении — времени — и вовсе не покидал башенной комнаты своей лаборатории. Что же заставило его воспользоваться этим средством связи, когда ему достаточно было взять пролетку, чтобы добраться до моего дома? Был ли он чем-то ограничен в передвижении и вынужден общаться с миром таким способом из своего собственного дома? Может он заболел и был прикован к постели? Но ведь он ясно телеграфировал: «жив и здоров». Или же он находился во власти чужой враждебной воли? Но тогда он взывал бы о помощи. И что означало это загадочное: «но вы меня больше никогда не увидите»? Не лишился ли он рассудка? Быть может, в своем дерзновенном стремлении к познанию он зашел слишком далеко в глубь времен, в таинственную безграничную пучину времени, и там соприкоснулся со страшной проблемой бесконечности, отчего его ограниченные человеческие чувства пришли в такое расстройство, что он вернулся безумцем? Какое из этих предположений было верным? Возможно, ни одно.

Я решил немедленно прояснить ситуацию и отправиться к нему домой. В лихорадочной спешке, без шляпы, я выскочил на улицу. Согласно «Лондонскому городскому справочнику», семь тысяч из одиннадцати тысяч наёмных экипажей, которыми располагает Лондон, — это кэбы, но мне ещё ни разу не удавалось поймать такой, когда он был мне нужен. Естественно, и на этот раз подъехал обычный извозчик. Я пообещал кучеру полфунта, и мы помчались, если здесь уместно это выражение.

Вилла производила впечатление совершенно необитаемой. Тихо и мирно стояла она в мягком тепле прекрасной весенней ночи. Вдали стрекотали сверчки, вокруг газового фонаря весело жужжали майские жуки, у садовой изгороди цвели калужницы, а из соседней виллы хрипел граммофон, исполняя припев прекрасной песни «The honey and the bee»: «Ты мой мёд, а я — пчела!» И я невольно подумал: находится ли сейчас Путешественник во времени в таком месте, где нет никаких граммофонов? На дверях висела записка: «Gone on a journey». Я забарабанил в дверь молотком — ничто не шевельнулось. Тогда я навалился на нее всем телом, пока она не поддалась. Проходивший мимо констебль наверняка заподозрил бы неладное при виде человека без шляпы, выламывающего дверь. Разумеется, спички я забыл. Я пробрался в дом на ощупь и лишь после долгих поисков в слабом лунном свете нашел в кабинете коробок. Но газ был отключен,