Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

впали в какое-то подобие помешательства. Почему машина не прибыла? Я адресовал её с величайшей тщательностью, ошибка была исключена. Но более всего нас доводило до отчаяния то, что мы не могли понять, как и откуда отправлялись эти телеграммы. Ради выяснения этого я провел целый день в доме Путешественника во времени, поручив жене точно записывать время прихода сообщений. В тот день пришло четыре телеграммы, но передатчик Путешественника даже не шелохнулся. Постепенно послания стали приходить реже и, наконец, прекратились вовсе. Последнее гласило: «Вы — болван».

С тех пор прошли недели. Мы по-прежнему часами говорили о нашем пропавшем друге, но уже без всякой надежды. Я еще частенько проходил мимо его дома, но лишь из какого-то чувства печального благоговения. С грустными мыслями взирал я на одинокую виллу, где увидели свет столь многие дерзкие и оригинальные замыслы; все они превратились теперь в бесполезную бумагу, ибо единственный, кто мог бы воплотить их в реальность, отправился в рискованное странствие. Однажды вечером — это было уже шестое июля — я снова оказался в его саду, размышляя о несовершенстве человеческого познания. Вечер был прекрасен, точь-в-точь как тогда, когда я получил первую телеграмму. Снова ночные бабочки плясали вокруг пламени уличного фонаря, у ограды уже цвели шиповник и дикие розы, лягушки квакали наперебой с граммофоном, распевавшим новейший шлягер: «Да, автомобиль — это нечто чудное, нечто подспудное: то большой, то малютка — просто не до шуток!». И вдруг в освещённом проёме окна, ведущего в кабинет Путешественника, я увидел силуэт высокой, слегка сгорбленной фигуры устало помахавшей мне рукой.

— Это вы? — пробормотал я ошеломлённо.

— Да, — усталым голосом ответил мистер Джеймс Мак Мортон, ибо это был именно он.

Глава четвертая

Сопротивление земного времени

Выглядел он изрядно потрёпанным и неухоженным: бледный, с глубоко запавшими глазами, в помятой одежде, с одутловатым лицом и покрасневшим носом; к тому же он заметно постарел, так что я невольно подумал: быть может, его отсутствие длилось куда больше двух месяцев. Он попросил меня сесть и голосом, звучавшим несколько хрипловато, сказал:

— Я здесь уже несколько дней. Но еще не вполне пришел в себя. Я многое пережил. Впрочем, теперь всё позади. Главное вот что: Машина времени — это ошибка. Для прошлого она совершенно непригодна. Да и в строго научном смысле для будущего она тоже не годится. Полный провал. Глупая игрушка.

— Но… — начал было я.

— Я вам всё объясню. Конечно, если немного поразмыслить, я должен был знать об этом заранее. Кстати, и вы тоже. Но у вас, по крайней мере, есть оправдание — вы женаты.

— Да, но…

— Вы всё узнаете по порядку. Просто мне пока тяжело подолгу говорить.

— Не желаете ли бокал портвейна? Вы кажетесь совершенно изнуренным.

Путешественник во времени решительно отмахнулся.

— Нет. Никакого алкоголя. С меня его достаточно. А вот трубка пойдет на пользу. Вы ведь позволите мне смешать табак, пока я буду рассказывать?

Сказав это, он принялся за занятие, которому всегда предавался с особым усердием и даже некоторой торжественностью. Он брал с дюжину пакетиков с различными сортами табака — отечественными и заморскими — и с величайшей тщательностью смешивал их между собой. Сперва высыпал всё в одну кучу, затем обеими руками долго перетирал и разминал эту смесь, после чего разделял её на маленькие кучки и снова столь же старательно обрабатывал. Наконец ссыпал всё в отполированный деревянный ящичек и основательно встряхивал его. Это примитивное занятие обычно удивительным образом его развлекало и успокаивало. На этот раз, однако, мне показалось, что он делает это по иной причине — желая скрыть некоторое смущение. Во всём его облике появились неуверенность и покорность судьбе, которых я раньше в нем не знал; некая подавленность, свойственная людям, пережившим нечто постыдное или унизительное. И это было странное зрелище: с видимым усердием погружённый в это совершенно пустячное занятие — смешивание табака, — он медленно, почти беззвучно начал рассказывать свою удивительную историю. Но постепенно голос его окреп, в нём вновь зазвучало тепло, и мне показалось, что к концу он обрёл свою прежнюю жизнерадостность — ту особую жизнерадостность, что присуща всякому подлинному мыслителю, ибо она учит смотреть на жизненные события свысока.

— Ровно в десять часов, — начал он, — разумеется, по лондонскому времени, на которое настроена и моя машина, я отправился в путь — вернее сказать, попытался это сделать. Как человек предусмотрительный, я приклеил к двери записку для почтальона, перекрыл газовый счетчик, поднялся в башенную комнату и взошел на борт аппарата. Я включил среднюю скорость и нажал на рычаг «Назад», но не произошло ровным счетом ничего. Я нажал сильнее, в конце концов — изо всех сил, рискуя набрать слишком высокую начальную скорость и проскочить 1840 год, но машина не шелохнулась; стрелка временной шкалы осталась неподвижно стоять на нуле. Я осмотрел машину сверху донизу, проверил каждую деталь — всё было в идеальном порядке. Я снова занял свое место — поведение аппарата не изменилось. Остаток дня я посвятил тому, чтобы еще раз тщательно проверить все формулы; всё сходилось до последней мелочи. Стало ясно: я упустил какое-то особое обстоятельство, не заметил некоего принципиального препятствия.

В подобных случаях — а это, разумеется, был не первый раз, когда мои вычисления самым неожиданным образом разрушались действием неизвестного фактора, — я обычно прибегаю к выпивке. Я не разделяю мнения крайних трезвенников, будто алкоголь при любых обстоятельствах лишь притупляет и ослабляет человеческий ум. Там, где требуется молниеносное осознание отдаленных взаимосвязей и дерзкие, новые до абсурда комбинации — а ведь именно на этом зиждутся все открытия и изобретения, — он порой может оказать весьма добрую услугу. Итак, я приготовил себе грог, а поскольку был уже май, то мой знаменитый «холодный грог». Рецепт, по которому я готовлю сей превосходный напиток, как вы, возможно, уже знаете, необычайно прост. Я наполняю стакан на треть ледяной водой, а остальной объем дополняю ямайским ромом — получается чрезвычайно освежающий летний напиток. Если кто-то желает усложнить процесс, можно добавить в каждый стакан по десять граммов сахара; однако я считаю это излишним гурманством, к тому же потребление сахара сотнями граммов негигиенично. И вот я пил, медленно и методично, уставившись в пустоту и стараясь ни о чем не думать. Ибо дух рома работает лучше всего тогда, когда ему не мешают.

Не знаю, на каком по счету стакане я остановился, когда меня — и впрямь подобно удару молнии — осенило. Я просто-напросто упустил из виду