Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

— Ты. Переводи мои слова, чтобы все слышали. Соврёшь, и я узнаю, у меня там, — я кивнул себе за плечо, — ещё толмач сидит. Понял?

Он сглотнул и кивнул.

— Это, — я показал на тело, — сын хана Халиля. И я надеюсь это последняя кровь, пролитая на этом поле.

Толмач затараторил. Я ждал, пока он закончит, потом продолжил.

— Его взяли живым, но, когда его вели ко мне для разговора, он бросился на сопровождающего его воина с кинжалом. Мой воин погиб, за это я убил сына хана. Он сам выбрал, как умереть.

— «Блин, я даже не подумал спросить, как его зовут», — мысленно я отругал себя. Но быстро успокоился. Это уже неважно. Учитывая, что здесь большая часть вчерашние крестьяне из ополчения, они тоже не знают, как звали сына хана Халиля.

Тем временем гул прошёл по толпе пленников.

— Слушайте теперь про живых, — продолжил я. — Ваши раненые, — я повёл рукой в сторону, где за станом стояли мои шатры с лекарями. — Наверное, вы уже знаете, что им начали оказывать помощь мои лекари. Но сразу говорю, не воспринимайте доброту за слабость. Пока что мы враги! А мёртвый враг бесполезен, в отличие от живого человека, который ещё на что-то сгодится.

Толмач запнулся на этом, с гневом глянул на меня.

— Вас будут кормить, — продолжил я. — Не досыта, врать не стану, но с голоду никто не сдохнет. А когда война кончится… А она кончится скоро и Казань падёт. Вы оказались слабее русский полков. И недавнее сражение на этом поле ясно показало это! — Я сделал паузу, огляделся по сторонам всматриваясь в лица казанцев. — В общем, тем, кто захочет, предложат службу Великому князю Московскому.

Куда именно их расселят я говорить не стал. Ни к чему им сейчас знать, что осядут они не в родных аулах, а на дальних рубежах да в порубежных крепостях, где будут стеречь чужие границы от таких же, какими были сами. Об этом потом. Сначала пусть привыкнут к мысли, что вообще будут жить.

— И вот что запомните крепко, — я повысил голос, и толмач подобрался. — Мы пришли не пограбить и уйти. Мы пришли сюда насовсем. Казань станет частью Москвы. Земля, вера… останется с вами. Но грабить и убивать русских людей больше нельзя. Ходить за полоном за Суру — НЕЛЬЗЯ! Ни вам, ни детям вашим, ни внукам. — Я обвёл их медленным взглядом, от края до края. — А кто пойдёт, того ждёт одно — СМЕРТЬ. Раз и навсегда запомните это слово. Кто поднимет саблю на русского, УМРЁТ.

Толмач договорил и замолчал, и в низине стало тихо.

Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Четыре тысячи пар глаз желающих быть, где угодно, только не здесь.

Говорить что-то ещё не было смысла. Я ещё раз глянул на тело мальчишки и тяжело вздохнул. Он мог бы стать тем, кого я с разрешения Марии Борисовны поставил смотреть за Казанью. Я ведь правда хотел на него посмотреть, приглядеться. А вместо разговора всадил ему нож в шею.

Но в этом виноват только он сам.

Я развернулся и пошёл обратно к шатрам. За спиной снова поднялся гул, на который я уже не обращал внимание.

В шатёр я вернулся, когда уже стемнело. Сел, вытянул ноги, и в голове сама собой завертелась мысль, которая у меня появилась после разговора с пленниками.

Их у меня четыре с лишним тысячи. Кормить их даром я не собирался. А значит пусть работают. И работа им найдётся прямо тут, на этом берегу Суры.

КРЕПОСТЬ! Вот что им строить. Пока мы будем бить Казань изнутри, татары на берегу выроют ров, расчистят место под фундамент, наносят камни. И через какое-то время выйдет у меня тут плацдарм. Случись казанцам через год-другой поднять голову, и отправленным войскам подавить мятеж, форсировать Суру будет легче.

К тому же тут тоже действовала давно мне известная поговорка: чем бы солдат не занимался, лишь бы зае… устал. То же самое относится и к пленным. Так у них будет меньше сил злоумышлять против нас.

Я придвинул лист, хотел набросать с чего начать, но не успел.

Полог откинулся, и вошёл Иван, а следом Григорий с Семёном.

Я поднялся и поклонился. Мальчишка махнул рукой… садись, мол, и сам опустился на лавку напротив.

— Поздравляю с победой, Дмитрий Григорьевич, — сказал он и добавил. — Громкая вышла победа. Сказать честно, я такого и представить не мог.

— Спасибо, князь, — ответил я. — Только победа эта половинчатая. Войско мы разбили, а ханство ещё нет.

Он чуть подался вперёд.

— Вот про это и хотел спросить. Что дальше делать будем?

Я придвинул к нему лист с картой, ткнул углём в синюю жилу Суры.

— Дальше, князь, начинается самое нудное. — Я провёл линию к Казани. — Ибрагим сбежал за стены. А город тот крепкий, да и стены его толстые защищают, с наскока такой город не возьмём. Поэтому сперва мы отрежем его от всего, чем он жив. От рек, от дорог, от мелких князьков, что под его рукой ходят.

— Как отрежем?

— Просто. — Я расставил по карте точки. — По Волге и Каме сидят их городки да аулы. Мы пойдём от одного к другому. Где саблей, где словом. Знатных мурз, что присягнут Москве и не станут дурить, оставим на их же землях. А кто заартачится, тех под корень, а земли тем, кто посговорчивее будет. Вокруг Казани должно стать пусто. Чтобы Ибрагим сидел за стенами и ниоткуда помощи не ждал.

Иван слушал, нахмурив брови. Григорий за его спиной молчал, но я видел — одобряет.

— А Казань? — спросил князь.

— А Казань возьмём, как и Великий Новгород, — я пожал плечами. — Потом сына Ибрагимова или иного знатного отрока, кого добудем, заберём в Москву, на ПРАВИЛЬНОЕ, — выделил я это слово, — воспитание. Будет жить при твоём дворе, расти подле тебя. И его отец тут десять раз подумает, прежде чем нож точить, коли наследник его у нас в руках.

— Это нечестно, — сказал Иван.

— Нечестно, — согласился я. — Зато людей наших сбережём. Запомни, князь, правитель не за честь свою воюет, а за то, чтоб подданные его