Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

Он задумался, покусал губу, но спорить не стал.

Взгляд его скользнул по столу и зацепился за свёрнутые письма.

— А это что? Кому пишешь?

— Два письма, — ответил я. — Первое, Великой княгине, твоей матушке. О том, как бой прошёл. Второе, жене.

Иван взял письмо, повертел в руках, не разворачивая. Потом положил обратно и поднял на меня глаза.

— Матушке не отправляй пока, — сказал он. — Я тоже хочу ей весточку послать. — Он чуть смутился, будто признался в чём стыдном. — Чтоб знала, что я цел и… что воеводой при войске был.

— Как скажешь, князь, — кивнул я. И мысленно усмехнулся, понимая, что пацан хочет, чтоб мать им гордилась. Что ж, дело нужное. — Завтра вместе и отправим. Заодно гонца лишний раз через реку гонять не придётся.

Ивана ответ устроил. Он посидел ещё немного, потом поднялся, оправил кафтан и вышел. Григорий с Семёном двинулись следом, но отец на пороге обернулся, глянул на меня: «Мол, держишься, сын?» Я едва заметно кивнул и он, кивнув в ответ, вышел.

Ждать пришлось недолго. Поутру Иван прислал свой лист, запечатанный кривовато, видать сам с воском возился. Я сложил оба письма вместе, добавил своё для Алёны, и гонца с пятью дружинниками переправили через Суру.

Шуйский настиг меня днём, когда я брёл от госпиталя. Вид у меня, надо думать, был ещё тот, провозился с ранеными полдня.

— Дмитрий! — нагоняя окликнул он. — Дело есть.

— Говори.

— Что с гуляй-городами твоими делать думаешь?

Я почесал затылок.

— Разберём, наверное. На щиты да на колёса. — Я кивнул в сторону деревянных коробок, что чернели у вала. — Случись Ибрагиму новое войско собрать, то мы их обратно сладим… куда быстрее прежнего. Опыт-то уже есть. А волочь эти махины целиком, — я сделал паузу. — Замучаемся.

Алексей кивнул, вроде бы удовлетворённый. И зашагал рядом со мной к шатру. Я покосился на него. Что-то мне подсказывало, что про гуляй-города он спросил так, для зачина.

Внутри я плеснул ему травяного взвара, себе тоже. Сел, посмотрел на него.

— Алексей, ты ведь не про щиты пришёл говорить.

Он усмехнулся, развёл руками.

— Не про щиты, — признался. — Но и ничего серьёзного не произошло. Я, — сделал он непродолжительную паузу, — просто поболтать пришёл. Понимаешь? Бой отгремел… а внутри пусто как-то и скучно. Привык, что вокруг суматоха, а тут тишина. — Он сделал пару глотков. — Понимаешь, о чём я?

— Ну, примерно, — ответил я. — Только у меня после боя времени-то и нет вовсе. Отчёты, раненые, гонцы, план, как дальше войско вести. Голова порой пухнет.

— И когда ты только всё успеваешь? — Алексей покачал головой.

— Честно? Сам не понимаю, — ответил я. — Просто вижу, что надо сделать. Ну, и иду делать. Думать успею или нет некогда.

Он хмыкнул, и какое-то время мы просто пили молча.

— А у нас дома, в детстве, всегда шумно было, — заговорил он вдруг, глядя в кружку. — Батя, дядьки, мамки, нянька старая, дворня. Я с дядьками носился по терему, орали, в прятки играли… Дом будто живой был.

Я не перебивал и слушал.

— А теперь приду к себе и тишина. — Он покрутил кружку. — Хожу по горницам, а они пустые… хоть волком вой. Вмиг Бог всех к себе забрал.

Я помолчал, подбирая слова.

— Алексей, — наконец сказал я. — Дом-то снова шумным сделать в твоих силах. Ты же ещё не стар. Найдёшь жену добрую, пойдут дети. И будет твой терем опять полон криков да топота.

Он поднял на меня глаза.

— Думаешь, так просто?

— Не просто, — честно ответил я. — Но и не невозможно. Просто поверь, возвращаться туда, где тебя ждут, гораздо приятнее.

Шуйский долго молчал. Потом усмехнулся.

— Ладно, вернёмся домой, подумаю над твоими словами.

— А что насчёт холопки, что у тебя дома убиралась? — спросил я.

— А, — махнул он рукой и серьёзно посмотрел на меня. — Уж не думаешь же ты, что я с холопкой семью заводить буду? Меня же по всей Руси засмеют.

Я покачал головой, но ничего не сказал. Это уже было не моё дело.

* * *

На четвёртый день войско снялось с места.

Обоз подошёл как раз вовремя. Бочонки с порохом, ядра, мешки с картечью, провиант и многое другое.

Вместе с обозом пришло письмо от Алёны.

Я повертел его в руках, глянул на дату, и понял, что писала она его, когда мы ещё только выходили из Нижнего. Развернул прямо там, у телег, не дожидаясь, пока доберусь до шатра.

Писала она, что всё хорошо. Что часто бывает на улице, гуляет, не сидит взаперти. Что Анфиса ведёт себя смирно и уже начала потихоньку учиться читать. С Аней тоже всё хорошо, как и с Юрием, и все очень ждут моего возвращения.

А вот в конце была небольшая приписка. Словно Алёна думала: писать или нет? В общем, Нува заболела. Что да как… ни слова. Только то, что Инна осмотрела её и уверяет, мол, обойдётся, бояться нечего. Я перечитал эту строку дважды. Хотелось подробностей… какая хворь, жар ли, кашель, давно ли слегла. А их не было. Бабы, чёрт бы их побрал, умеют написать так, что вроде и сказали, и ничего не сказали.

Я свернул письмо, сунул за пазуху. Инна дело знает, на неё положиться можно. Если бы было совсем плохо, написала бы прямо, не стала бы успокаивать.

Возвращаясь к походу на Казань, то двигались осторожно. Земля кругом была чужая и расслабляться тут было нельзя. Разъезды я разослал шире прежнего. Они уходили вперёд на версту, прочёсывали перелески, броды, всякую низину, где могла сидеть засада. По бокам шла лёгкая конница. Караулы на стоянках увеличил до десяти человек.

Первый острог попался на третий день пути.

Махонький, на бугре у речушки. Частокол из кривых брёвен, вышка, десятка три защитников… по большей части мужики с охотничьими луками. Подкатили одну «рысь», бахнули раз ядром по воротам, второй по углу частокола. Брёвна разлетелись щепой. После этого и штурмовать почти не пришлось — защитники сами побросали луки.

Внутри нашли первых русских.

Двенадцать человек. Мужики, две бабы, трое ребятишек. Холопы, угнанные с порубежья кто год, кто два назад. Грязные,