Инсайдер - Виталий Богданов

— Я его списываю, Виктор Семёнович. Садиться нельзя.

— Так не садитесь.

— Он у меня по карточке числится. Комиссия придёт — что я покажу?

— Вот его и покажете.

— В таком виде?

Заведующая ткнула пальцем в пустое гнездо четвёртой ножки.

— А ножка где?

Белов обернулся к окну. Форточку подпирал гладкий деревянный брусок, когда-то бывший ножкой табурета.

— Там.

— Тогда отдайте. Я прибью.

— Отдам — форточка закроется.

Заведующая посмотрела на меня, будто я мог рассудить их в первый рабочий день. Белов сунул мне пачку карточек.

— Громов, сядьте за второй стол. Приход за август. Сначала номер накладной, потом количество. Если непонятно — не угадывать, отложить.

И снова повернулся к заведующей:

— Табурет пока в ремонт. Ножку не трогайте. В октябре закроем форточку, тогда прибьёте.

— А комиссия?

— Если комиссия захочет сесть, дадите другой.

Она унесла табурет без ножки. Через минуту вернулась, сняла ножку с форточки и понесла следом.

Форточка захлопнулась.

— Куда? — крикнул Белов.

— В ремонт. Вы сами сказали.

Белов догнал её в коридоре. Ножку вернули на место. В карточке Тамара Петровна написала: «Табурет — в ремонте», поставила дату и заставила Белова расписаться. Он расписался, не читая, потом увидел, что подписал, и велел мне не учиться у него этой привычке.

До половины пятого я почти не выходил из конторы. Тамара Петровна принесла линейку, показала, как здесь отмечают сторнированные строки, и дважды проверила мои карточки. Второй раз сказала:

— Почерк аккуратный. Теперь цифры ещё раз проверьте. Я не почерк принимаю.

К обеду я свёл августовский приход. Белов просмотрел последние страницы, нашёл одну пропущенную подпись и отправил меня за ней на первый склад. Когда я вернулся, зелёные книги уже стояли в шкафу.

Перед концом смены Витя положил на мой стол сложенный пополам лист.

— Директор согласовал двадцать пять рублей за первичный разбор. За первые три строки.

— Мы ещё не знаем, кто их вписал.

— За это разберёмся отдельно. Сейчас платят за то, что сумма нашлась в книгах. Распишитесь у Зинаиды Павловны.

Зинаида Павловна отсчитала пять пятёрок и дождалась, пока я распишусь в ведомости. За два рабочих дня на трамвай и столовую ушло шестьдесят четыре копейки. Остальные двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек я убрал отдельно от мелочи.

— К зелёным книгам вернёмся в понедельник, до смены, — сказал Белов. — Сегодня вас и так весь двор запомнил.

В проходной вахтёр придержал мой новый пропуск пальцем.

— Громов, тут про вас спрашивали.

— Кто?

— Фамилию не назвал. В журнал писать отказался, я не пустил. Невысокий, коричневая куртка, без шапки. После обеда пришёл. Потом у стены стоял.

— Что спрашивал?

— Новый учётчик вышел или нет. Я сказал, что справок не даю. Он ещё подождал и ушёл.

Вахтёр вернул пропуск, но журнал не закрыл.

— Я его запомнил не из-за куртки. Он на ворота не смотрел. Всё ждал, кто из конторы выйдет.

За воротами, у глухой стены соседнего склада, стоял светло-серый ЕрАЗ. На правом переднем крыле была глубокая вмятина. Возле кабины разговаривали двое в рабочих куртках и невысокий мужчина. Коричневая куртка была расстёгнута, хотя к вечеру стало прохладно.

Я пошёл к трамвайной остановке. За спиной хлопнула дверца. Мотор завёлся со второй попытки. ЕрАЗ проехал мимо, когда я уже стоял у путей, и свернул к Садовой. Мужчина сидел рядом с водителем. Он не повернул головы, но искать его взгляд в стекле я не стал.

Первый трамвай я пропустил. Во второй вошёл через переднюю дверь, проехал две остановки и вышел, когда убедился, что серого фургона сзади нет.

На рынок я поехал не сразу. В записи про магнитофон значился Валера из «Интуриста», а самый очевидный способ проверить английский находился на улице Горького.

Стеклянная башня гостиницы была видна раньше входа. У тротуара стоял автобус с табличкой «Интурист»; водитель курил возле открытого багажного отсека, а женщина с красной папкой пересчитывала людей, выходивших из дверей по двое.

Возле колонны держались трое молодых мужчин. Один листал «Вечернюю Москву», не переворачивая страницы. Второй стоял ближе к дверям и время от времени кивал швейцару. Третий носил под мышкой две пластинки и подошёл к иностранцу сразу, как только тот отстал от группы.

— Original, — сказал он негромко и выдвинул из бумажного пакета край конверта. — Beatles.

Иностранец взял пластинку за угол.

— How much?

— Twenty dollars.

Швейцар посмотрел на продавца и едва заметно качнул головой. Тот не ушёл — только переставил ногу за линию коврика, будто у входа существовала граница, известная всем, кроме постояльцев.

Мужчина с газетой следил не за пластинкой. Сначала посмотрел на продавца, потом на меня, задержался на ботинках и снова опустил глаза к странице. Я отошёл к витрине сувенирного магазина.

Машина с синей полосой остановилась у края тротуара без сирены. Из неё вышел сержант и человек в сером пальто. Продавцу пластинки сказали что-то вполголоса. Он начал складывать пакет, но человек в пальто взял его под локоть, сержант — с другой стороны. Не выкручивали руки, не толкали. Просто повели к машине так, словно он сам попросил показать дорогу.

Оставшиеся двое не разбежались. Один прикурил, второй отошёл к автобусной остановке. Швейцар распахнул дверь перед пожилой парой и ни разу не посмотрел на машину.

Иностранец повернулся к женщине с красной папкой.

— Is he under arrest?

— Just a routine check, sir. The bus is waiting.

Я понял каждое слово. Польза от этого была сомнительной: чтобы назвать иностранцу цену, сначала требовалось пройти мимо швейцара, местных продавцов и человека с газетой. А после цены очень быстро появлялись доллары, за которыми шла уже другая статья.

Когда машина уехала, мужчина от остановки вернулся к колонне и занял место продавца с пластинками. Территория пустовала меньше минуты.

После машины с синей полосой называть швейцару имя из записной книжки означало самому связать себя с человеком, которого здесь и без меня знали. Валеру я спрашивать не стал.

К рынку я приехал уже к вечеру.

Записная книжка прежнего Громова лежала во внутреннем кармане. На странице с рынком были фамилии, суммы и короткая строка: «Аркадий — правый столб, опт». Ни дня, ни времени. Ниже: «Серёга — джинсы. Осталось 12». У правого столба торговали ремнями, расчёсками и дешёвыми часами. Аркадия не было.

Я прошёл вдоль овощного