Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

— Передай! — приказывает Батя радисту: — Меняем эшелон! Снижаемся до тысячи пятисот! Сильное обледенение! Скорость падает! Самолёт плохо слушается руля! Продолжаем поиск «Восточной»! Пытаемся установить с ней связь!

Павел кивает. Проверяет уровень модуляции на радиопередатчике. Удостоверившись, что стрелка находится в зелёной зоне, он отвечает базовой станции:

— Бортом сложно управлять! Пытаемся выйти из зоны обледенения. Приняли решение снизиться до тысячи пятисот метров! Продолжаем попытки установить связь с «Восточной»! Ответа, по-прежнему, нет!

— Борт 41707! Вас понял! Продолжайте доклад! Приём! — отвечает «Южная».

В этот момент, самолёт резко встряхивает. Так, что я едва не слетаю со своего места, а по корпусу пробегает сильная вибрация, с каким-то животным стоном.

Радист же продолжает:

— Снижаемся! Наблюдаем нарастание льда на крыльях и фюзеляже. Сильная тряска! Возрастает! Возможна потеря управляемости. Скорость — двести восемьдесят! Курс — двести шестьдесят!

— Борт 41707! Приняли! — подхватывает «Южная». — Снижение до тысячи пятисот! Обледенение критическое. Связи с «Восточной» нет. Подтвердите запас топлива и ваши планы? Приём!

Павел выглядывает из своей коморки и смотрит на Батю. Тот, не отрывая взгляда от приборов, и, вцепившись, в пытающий вырваться у него из рук штурвал, коротко ему бросает:

— Топлива до точки возврата хватит, примерно, ещё на двадцать пять — тридцать минут поиска. Если мы за это время не найдём станцию, то ляжем на обратный курс! Штурман, координаты!

Илья, за отсеком которого я и сижу, быстро сообщает Павлу координаты. И я понимаю, что Батя приказал это сделать на всякий случай. Если мы разобьёмся, то, на «Южной», хотя бы примерно будут знать, где нас искать.

— Что, Док, — тихо спрашивает у меня Кимчи, — плохи наши дела, да? Может быть ещё чайком подзаправимся, чтобы повеселей стало?

Глаза у корейца улыбаются, хотя, всем нам, совсем не до веселья. Повар пытается шутить, но костяшки сжатых в кулак пальцев у него побелели.

— На «Восточной» чаи гонять будем! — резко отвечаю я. — Не боись! И, не из такого дерьма выруливали! Проврёмся! — а сам, в это время, пересекаюсь взглядами с Зориным.

Он сидит, как статуя, чуть прикрыв глаза, будто всё это его не касается, но сам, очень внимательно слушает разговор, не переставая барабанить пальцами по крышке дипломата.

Раз… два… три…

Пауза.

Снова.

Раз… два… три…

Пауза.

Ритм ровный. Механический. Будто он, кому-то, отбивает некое сообщение.

Явно волнуется! И в его броне есть брешь!

Раз… два… три…

Пауза.

Раз… два… три…

Пауза.

Сука! Это меня уже порядком подбешивает!

Я смотрю вглубь грузового отсека.

Дед сидит, как ни в чём не бывало. Даже мне улыбается, хотя это и смотрится немного наигранно, а вот Валёк… Парень выглядит неважно!

Весь бледный, как сама смерть. Глаза стеклянные. Он вжался в кресло, и смотрит, куда-то, сквозь меня, жадно ловя каждое слово радиста.

А Павел всё не унимается:

— «Южная!» До точки возврата двадцать пять — тридцать минут лёта. Снизились до тысячи пятисот метров. Идём по приборам. Продолжаем визуальный поиск «Восточной». Наши координаты: 78 градусов 48 минут южной широты и 106 градусов 75 минут восточной долготы. Это, примерно, в десяти километрах к северо‑западу от станции.

— Борт 41707, — отвечает «Южная», — ваши координаты зафиксированы. Удачи! Конец связи! Следующий сеанс по вашему усмотрению!

Павел выдыхает. Утирает лоб рукавом куртки и на ткани остаётся тёмный след от пота. Он трёт шею, будто она затекла, и продолжает:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Вы меня слышите? Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Тишина. Только помехи и гул двигателей Ил-14, работающих на пределе.

В этот момент, Батя, не поднимая головы, приказывает Павлу:

— Проверь резервную линию! Может быть на УКВ проскочит сигнал?

Радист кивает.

Быстро переключает тумблер на Р 860 «Перо» — командной УКВ-радиостанции.

Крутит ручки настройки и проверяет выбранный диапазон, быстро водя глазами по шкале.

Через пару секунд Павел снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Работаю на УКВ! Приём!

И снова ничего!

— Батя, и тут тишина! — докладывает радист. — Возвращаюсь на КВ!

— Лады!

— «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!

Снова и снова повторяет радист, пока уже окончательно не срывает голос.

Он кашляет в кулак, и откладывает микрофон.

Снимает с рук видавшие виды кожаные перчатки. Сжимает и разжимает пальцы, и я замечаю, как сильно они у него дрожат.

Радист бросает взгляд на приборную панель, и я делаю это вместе с ним.

Все индикаторы горят ровным светом, но я-то знаю, что, при такой температуре за бортом, любой из блоков радиопередатчика может отказать на раз, два.

Видимо, общее волнение передалось и Павлу. Поэтому, на всякий случай, он протягивает руку к аварийной радиостанции с автономным питанием, и проверяет, что тумблер стоит в положении «Готов».

Если мы потерпим авиакатастрофу, то она станет нашим автоматическим маяком, непрерывно передающим сигнал бедствия.

Павел, вопросительно смотрит на Батю.

Тот, явно почувствовал его взгляд, но не поворачивает головы.

Он крепко держит штурвал в виде Г-образной колонки и пристально всматривается сквозь лобовое остекление в чёрную пелену полярной ночи.

Командир понимает, что, от его решения, зависит наша жизнь, а ещё, возможно, жизни ещё двадцати человек на станции.

Представляю, что сейчас происходит у него в голове.

Наконец, Батя негромко нам говорит:

— Ну, что, парни, — его голос звучит твёрдо и уверенно. — Теперь остались только мы и этот самолёт. Вытянем!

— Летим дальше! — шепчу я Кимчи. — Тут, без вариантов! Нам нужно, хотя бы, пролететь над станцией и произвести разведку, а то, всё это было зря!

— Главное, — кореец мне улыбается, — мимо «Восточной» не промахнуться! А то, ищи иголку в стоге сена, и нас с ней заодно!

— Найдём! — я поворачиваюсь, и хлопаю Кимчи рукой по плечу. — Батя своё дело знает!

Кореец мне ничего не отвечает, только откидывается на спинку сиденья. Закрывает глаза и, как мне кажется, начинает, что-то беззвучно шептать. Что-то очень похожее на молитву.

Самолёт кренится. Снижается, пробиваясь сквозь ледяную мглу.

Где-то впереди должна находится станция «Восточная» — последняя обитель людей в этой ледяной пустыне.

***

— Илья, — хрипло спрашивает Батя, не отрывая взгляда от высотомера, — сколько ещё примерно осталось до станции?

Штурман быстро сверяется с картой и навигационными приборами.