Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Валяйте, спрашивайте, – разрешил надворный советник, ставший вдруг необыкновенно демократичным.

– Вы были у господина следственного пристава в кабинете, – вкрадчиво начал Делягин. – Верно, по какому-то служебному делу…

– Нет, по личному, – перебил его надворный советник.

Делягин разочарованно заморгал глазами, но тут же снова сделал вкрадчивое лицо. А не говорил ли его высокоблагородию господин пристав что-нибудь о вчерашнем убийстве?

– А разве вчера убили кого-то? – искренне удивился Аминин. – Надеюсь, не государя императора? А то в последние годы бунтовщиков развелось – по городу не пройти, непременно в бунтовщика наступишь.

Газетчик кисло улыбнулся, уловив сарказм. Нет, его величество не пострадал, и семья царская тоже благополучна. Однако вчера на балу в доме австрийского посла зарезали помещицу Измалкову. Следствием занимается лично господин Утицын. Так вот, может быть, он что-нибудь говорил об этом деле?

– Увы, ничего, – покачал головой Аминин. – Да если бы даже и говорил, я бы вряд ли запомнил. Нас, провинциалов, столичная жизнь волнует мало. К чему нам мертвые петербургские помещицы, у нас своих, московских, покойниц хватает. А засим, господин журналист, прощайте. Продолжайте свое дело, сейте, как сказал поэт, разумное, доброе, вечное, а я, с вашего позволения, пойду своей дорогой.

– Разумное, доброе, вечное? – вдруг заинтересовался Делягин. – Это кто же такое сказал?

– Ну, уж и не помню, – беспечно отвечал надворный советник. – Батюшков или Жуковский, а то, может, и сам господин Пушкин Александр Сергеевич – мало ли у нас на Руси поэтов.

С этими словами он кивнул репортеру и двинулся прочь. Делягин задумчиво и как-то хмуро смотрел ему вслед.

– Это вы верно заметили, – проговорил он как бы сам себе, – поэтов у нас много, вот разве что толку от них никакого.

Тем временем Аминин взял извозчика, переехал Исакиевский плашкоутный мост и очень скоро был у Александринского театра. Афиша уведомляла, что здесь играется пьеса господина Гоголя «Ревизор».

– Прекрасная, должно быть, пьеса, – раздался за его спиной чей-то голос.

– Должно быть? – переспросил Феликс Васильевич, не поворачивая головы. – Должно быть?! Ты что же, бездельник, даже Гоголя не читал?

Голос за спиной отвечал, что книжек много, все не перечитаешь, а если даже начнешь, так того и гляди голова лопнет. Между нами говоря, если уж захочется почитать книжку, то проще будет самому написать.

На этом сомнительном пассаже голос приблизился и звучал теперь совсем рядом. Аминин покосился влево – там стоял человек в светло-серой бекеше, по виду мещанин. Голова его была покрыта серой же овчинной шапкой, из-под которой выбивались светлые вьющиеся волосы. Лицо неизвестного анфас казалось круглым, в профиль же – вытянутым вперед, с редкими желто-пепельными усишками и с черными, удивительными для блондина раскосыми глазами. Кроме того, когда он улыбался, во рту его становились видны верхние резцы, белые и крупные. В оригинальном этом лице определенно проглядывало что-то азиатское. Человека в бекеше легко можно было счесть бурятом или калмыком, когда бы не пепельно-светлые волосы. Впрочем, любая женщина знает, что волосы можно покрасить, так что совсем исключать незнакомца из калмыцкого рода было, пожалуй, преждевременно.

– Ну, так что скажешь, Терентий? – нетерпеливо спросил Аминин.

Человек, которого надворный советник назвал Терентием, слегка ухмыльнулся.

– О Гоголе желаете знать мое мнение, ваше высокоблагородие, или еще о ком?

– О Гоголе я сам все знаю, – сухо отвечал Феликс Васильевич, – что думаешь о деле Измалковых?

Терентий только головой покачал: мутная история, чрезвычайно мутная.

– Но как тебе предположение, что убил не муж, а кто-то другой? Ведь поступок несчастного Измалкова не укладывается ни в какие рамки.

Терентий скорчил рожу: вот и видно, что господин надворный советник не знает мужей. Да иной ревнивец не то что жену, он и тещу может убить, и свояченицу, и шурина, и все семейство вплоть до троюродных бабушек, он кого угодно убить может, вот какое это чувство – ревность!

– И все же меня не оставляет ощущение, что история не так проста, как кажется. – Похоже, надворный советник не очень-то слушал, что говорит ему собеседник. – Более того, я склоняюсь к тому, что все дело хитро подстроено.

– Кем именно подстроено?

– Ну, скажем, сыном. Мать мертва, отец в кутузке, теперь, скорее всего, пойдет в каторгу. Все наследство, таким образом, достается сыну.

– Ловко придумано, – восхитился Терентий, – жалко, у вас у самого нет богатых родственников – уж мы бы озолотились.

– Так ты, негодяй, полагаешь, что я для твоего удовольствия истребил бы своих родных? – ледяным тоном поинтересовался Аминин.

– Для моего – никогда, для своего – другое дело.

Аминин уже не слушал эту чепуху, он о чем-то думал. Терентий тоже понял, что время пустой болтовни кончилось.

– А коли так, – сказал он осторожно, – не поговорить ли нам с господином Измалковым-младшим?

Надворный советник поглядел на Терентия иронически. А зачем же еще он ехал сюда из другой части города? Полюбоваться афишей Александринского театра?

– Выходит, они где-то рядом живут?

Аминин кивнул: он взял адрес Измалковых у Утицына.

– Хоть какая-то польза от дурака, – проворчал Терентий.

Надворный советник с ним не согласился: пристав вовсе не дурак, у него живой ум, хоть и несколько ограниченный циркулярами. Так или иначе, с Утицыным они расстались друзьями – он наверняка еще им пригодится…

– Зачем это он пригодится – разве что засадить в каталажку какого-нибудь неприятного нам человека, – пробурчал Терентий.

Но Аминин ответить не успел – разговор их прервал средних лет одутловатый господин в видавшем виды сизом пальто. Он явился словно из-под земли и, покачиваясь от избытка благонамеренности, грозно выкрикнул:

– Николай Васильевич Гоголь – гений русского театра!

– В этом не может быть никаких сомнений, – вежливо согласился Аминин.

– Комедия его «Ревизор» по силе своей не уступает Шекспиру и Мольеру, – продолжал человек в пальто, ободренный дружелюбным приемом столь благородных господ.

И это утверждение возражений не вызвало. Обнадеженный незнакомец перешел в решительное наступление.

– Я артист, – воскликнул он с таким пафосом, как будто был по меньшей мере Бог Саваоф, – и фамилия моя Щербачев!

– Не слыхали, – проворчал Терентий.

Однако артист никак не откликнулся на это неуместное замечание и продолжал гнуть свою линию.

– Да, милостивые государи, именно вашего покорного слугу зовут украшением Александринки! Вы меня, конечно, узнали?

– Не узнали, – по-прежнему грубовато отвечал Терентий.

Но суровые слова его не обескуражили Щербачева.

– Разумеется, – загрохотал он, – вы не можете узнавать меня без грима, так сказать «о натюрель»[3]! Но поверьте, на сцене я вытворял такое, что сам государь рыдал от избытка чувств.

Терентий открыл было рот, чтобы сказать новую гадость, но надворный советник опередил его.

– И каково же ваше амплуа?

– Амплуа? – Артист