Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

задумался на миг, но потом осенился и раздвинул руки, словно пытался остановить лошадь. – Широчайшее! Да, господа, подобного амплуа не было ни у Шекспира, ни у Мольера. Герои-любовники, благородные отцы, резонеры, инженю…

– Инженю – барышни, – вставил очередную шпильку Терентий.

Артист поглядел на него тяжелым взглядом, но потом, видно, решил сменить гнев на милость.

– Да, я травести[4], – сказал он с вызовом, – я играю и женщин тоже. Как вы думаете, господа, почему на мне нет бороды? Потому что дамы с бородой – это дурной вкус. Знаете ли вы княгиню Наталью Петровну Голицыну?

– Что же она? – спросил Аминин, не отвечая на вопрос прямо.

– Славится в обществе своею бородой и усами, – отвечал Щербачев горделиво, как будто это не княгиня, а он сам славился избытком растительности на лице.

– Насколько мне известно, княгиню высоко ценят в свете, – осторожно заметил надворный советник.

– Да, но не за усы и бороду, за это, пожалуй, она претерпевает одни душевные муки. Между своими ее зовут «усатая фея». Один ее родственник на Новый год всякий раз посылает ей пару бритв, намекая, что пора покончить с лишней растительностью на лице.

– Вот негодник. – Аминин не смог удержаться от улыбки.

– Пожалуй, но ведь того же мнения держится весь высший свет, – вдохновенно воскликнул актер. – Дамы борются с бородой, барышни – с усами, а я брею и бороду, и усы!

– Вдохновляющий пример для всего женского сословия, – заметил надворный советник. – Ваш бюст надо бы поставить в Смольном, чтобы институтки знали, к какому идеалу нужно им стремиться.

– Надеюсь на это и уповаю! – воскликнул актер, как будто не поняв шутки. – А пока, господа, находясь, подобно многим благородным людям, в стесненных обстоятельствах, хотел бы обратиться к вам за помощью. Не откажите в любезности одолжить заимообразно десять… нет, лучше пятнадцать рублей.

Терентий нахмурился: для кого лучше?

– Для вас, – отвечал великолепный Щербачев.

– Почему же для нас отдать пятнадцать рублей лучше, чем десять? – удивился надворный советник.

– Потому что, когда я вам их возвращу – а я возвращу, в этом не может быть никаких сомнений, – так вот, когда я возвращу, вы получите не десять, а сразу пятнадцать целковых. Не радость ли это, не восторг ли душевный, не райское ли наслаждение – скажите по чести, господа?!

– Пойдем-ка мы отсюда подобру-поздорову, – хмуро проговорил Терентий, – так-то оно и впрямь будет лучше.

– А как же мои пятнадцать рублей? – в отчаянии возопил Щербачев.

– Получите у смолянок, – огрызнулся Терентий.

Однако надворный советник остановил его.

– Пожалуй, пятнадцати рублей я вам не дам, – сказал он Щербачеву. – Не дам и десяти. Но рубль извольте – и без всякого причем возврата, исключительно из уважения к вашему артистическому дару.

И протянул целковый актеру. Тот возвел очи горе́.

– Боже мой, – прокричал он, – Боже правый! До чего дошло, Щербачев берет милостыню, берет жалкий рубль! Нет, видно, конец света близок, видно, скоро небо падет на землю и пресечет род лукавый и прелюбодейный!

С этими словами он схватил рубль и исчез. Терентий огляделся по сторонам.

– И куда делся? Как будто сквозь землю провалился, актерская морда, – сказал он с недоумением.

– Во-первых, чья бы корова мычала, – усмехнулся Аминин. – Во-вторых, очень может быть, что он действительно проваливается сквозь землю. Верно, среди его ролей были и черти, а тех, известно, хлебом не корми – дай куда-нибудь провалиться.

– Знаю я его роли – козу за сценой изображать, – проворчал Терентий. – Зачем вы дали ему рубль, к чему бросаться деньгами?

– Ты разве не видишь – человек в сложных обстоятельствах, – с легкой укоризною отвечал Аминин. – Возможно, он один, ему некому помочь, он в отчаянии. В таком положении он может либо на себя руки наложить, либо пойти на преступление. Ни то ни другое христианину не пристало… Так что считай, мы отвратили его от страшного греха. Рубль – небольшая плата за такое дело.

Сказав так, он двинулся прочь. За ним, ворча, плелся Терентий. Вскоре они остановились у небольшого трехэтажного дома. Перед тем как войти внутрь, надворный советник обратился к спутнику.

– Перед нами непростая задача, – сказал он значительно. – Мы идем к убитому горем сыну, который, как ни печально, одновременно может быть убийцей. Разумеется, мы проявим всю возможную деликатность, но надо быть готовым к любому повороту событий.

С этими словами он толкнул дверь.

Глава третья. Конфуз непобедимого

Аминин и Терентий поднялись на второй этаж, надворный советник отыскал нужную дверь и постучал в нее.

Спустя полминуты дверь приоткрылась. В щель на них глядел немолодой, похожий на медведя дворецкий, очевидно, крепостного звания – во всяком случае, воспитания в нем не чувствовалось никакого: он даже не подумал поздороваться.

– Господа не принимают, – сказал дворецкий угрюмо, – просят извинить.

– Доложи, что явился его высокоблагородие надворный советник Аминин, – велел Феликс Васильевич.

Дворецкий затоптался – решительный тон незваного гостя произвел на него впечатление. Однако так просто сдаваться ему не хотелось: возможно, он мнил себя кем-то вроде ангела с огненным мечом, охраняющего врата рая, или даже апостола Петра – Бог его, в самом деле, ведает.

– По какому же делу? – спросил он, в глубине души надеясь, что пришельцы как-нибудь расточатся сами собой.

– По срочному, – отвечал Аминин и тем окончательно убил в дворецком всякое сопротивление.

Грубиян дворецкий впустил их только в прихожую, сам же отправился в комнаты – докладывать. Аминин окинул прихожую быстрым взглядом. Некоторая обшарпанность стен и стоявших тут вещей говорила, что хозяева находятся в затруднительных обстоятельствах.

Но как следует осмотреться им не удалось: явился дворецкий и просил зайти. Надворный советник и Терентьев проследовали в гостиную. Диваны, кресла, книжный шкап, ломберный столик – обычная обстановка в доме небогатого помещика.

В залу вошел румяный юноша с заплаканными глазами. Именно его Аминин видел на балу в доме Фикельмонов – это и был Георгий Афанасьевич Измалков. Не скрывая тревоги, он взглянул на надворного советника.

– Чем могу быть п-полезен, господа? – сказал он, несколько заикаясь.

– Надворный советник Феликс Васильевич Аминин, служу в Московской судебной палате, – отрекомендовался Аминин, при этом в голосе его было столько достоинства, как будто был он по меньшей мере великим князем. – А это мой помощник, Терентий Хвостов.

В лице Измалкова отобразилось смятение, но он, пересилив себя, пригласил их сесть на диван. Сам же опустился в кресло и повторил:

– Чем могу служить?

– Георгий Афанасьевич, я знаю ваши обстоятельства и вашу трагедию, – как можно мягче начал Аминин. – Беспокоить вас я решился только затем, чтобы доподлинно узнать положение вещей и,