Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Гончарова, удивленная, подняла глаза на самодержца. По губам его величества скользнула самодовольная улыбка.

– Вы удивлены? Но удивляться тут нечему. Я ценю его талант стихотворца и строй мысли доброго христианина, который он усвоил в последние годы. Как все мы знаем, по молодости лет он баловался богохульными стишками, но после совершенно отрекся от них. Именно по этой причине мне особенно больно слышать комеражи[7], распространяемые в свете относительно вашей красоты и вашей…

Тут он умолк на секунду, затем закончил как будто с некоторым усилием:

– …вашей ветрености.

Вся краска отхлынула от лица Гончаровой.

– Ваше величество, я верна своему мужу, – пролепетала она.

Государь кивнул. Он знает об этом лучше кого бы то ни было. И, однако же, злые языки позволяют себе сплетничать относительно нее и этого молодого кавалергарда, как его… д’Антеса-Геккерена.

– Он ведь, кажется, недавно женился на вашей сестре, Екатерине Николаевне, – прервал сам себя император.

– Да, ваше величество.

– Но продолжает свои ухаживания за вами, не так ли?

Гончарова молчала. Молчал и царь, не отводя от нее взгляда.

– Скажите, молодой Геккерен действительно в вас влюблен или это просто распущенность молодого офицера, увы, столь часто встречаемая в высшем свете? – наконец выговорил он.

Гончарова опустила глаза, не в силах вынести пронизывающего взора самодержца.

– Прошу вас, сударыня, ответьте на мой вопрос.

Гончарова сделала над собой усилие и чуть слышно пролепетала:

– Он так говорит. Говорил раньше… – тут же поправилась она.

– А что же теперь? Он все еще преследует вас?

Она взглянула на него умоляюще.

– Нет, ваше величество, но он так смотрит…

В некотором раздражении Николай Первый заложил руки за спину и повернулся к окну.

– Он смотрит, – повторил царь, не глядя на Гончарову. – И этого довольно, чтобы внести в вашу душу смятение. Неужели же нет способа остановить преследование? Или, может быть, вы желаете, чтобы я вмешался сам и отправил д’Антеса в Шлиссельбургскую крепость?

– Ах, ваше величество, за что? – заволновалась она.

Император тонко улыбнулся.

– Какая разница? Ну, скажем, как заговорщика против нравственности и семейных устоев.

– Ваше величество изволит шутить, – проговорила она с облегчением.

Император недовольно пожал плечами.

– Разумеется, я этого не сделаю. В России свято блюдутся законы, им подчинен даже самодержец. Однако я в затруднении. Мы оба знаем, что муж ваш, Пушкин, ревнив, как тигр, как обезьяна. Более того, он уже посылал Геккерену вызов прошлой осенью. Тогда друзьям Пушкина стоило немалого труда прекратить все дело. На этом самом месте, где сейчас стоите вы, господин камер-юнкер обещал мне больше не драться ни под каким предлогом. Но мы оба понимаем, что обещание это недорого стоит: терпению вашего мужа есть предел. И судя по тому, что знаю я, предел этот уже наступил. Дело идет к кровавой развязке, которую я намерен не допустить. Это значит, что я должен удалить либо Пушкина, либо этого вашего д’Антеса. Вы можете сами выбрать, кого именно.

Возникла тяжелая пауза. Наконец Гончарова проговорила с дрожью в голосе:

– Ваше величество, позвольте нам со всем семейством уехать из Петербурга в наше подмосковное имение.

– Не позволю, – отрывисто отвечал царь. – Пушкин ко мне уже обращался с этой просьбой, и я отказал ему.

– Но почему, ваше величество?!

– Причин может быть множество. Ну, скажем, хотя бы потому, что мне приятно время от времени видеть ваше лицо.

На этот раз она выдержала его взгляд, и это понравилось императору.

– Ваше величество, д’Антес ни в чем не виноват, – сказала она решительно. – Меня преследует не он, а его отец, голландский посланник Геккерен. Он все время оказывается рядом и шепчет о том, как сын его страдает от любви ко мне, о том, что он может покончить с собой, если я не отвечу на его чувства.

– Это старик Геккерен так говорит? – восхитился император. – Ах, старый развратник! Но, впрочем, если я его отошлю из России, будет дипломатический скандал, а дела это все равно не решит. Коли я начну выгонять всех, кто в вас влюблен, опустеет пол-Петербурга…

Она робко улыбнулась: его величеству угодно льстить ей.

– Вовсе нет, – отвечал он сурово, – мне угодно предостеречь вас. Сударыня, я вам настоятельно советую быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию как для себя самой, так и для вашего мужа, иначе дело кончится плохо. Вас на глазах у всех преследует молодой Геккерен – это никуда не годится. Вы должны решительно разрубить этот гордиев узел.

– Но как, ваше величество, как?!

– Откуда мне знать – как, – отвечал он недовольно. – Вы все-таки женщина, у вас должен быть в арсенале тысяча и один способ. Вот если бы, например, я сказал, что люблю вас, что бы вы ответили?

– Я бы ответила, что вы любите всех своих подданных, я совершенно в этом уверена.

– Да, но некоторых я люблю больше, – усмехнулся царь. – Итак, если бы я признался, что люблю именно вас, что бы вы мне сказали?

– Что нас с Пушкиным сочетал Господь, а что Бог сочетал, то человек да не разделяет, – дрогнувшим голосом отвечала Гончарова.

– Прекрасные слова, – улыбнулся царь. – Почему же вы не скажете этого младшему Геккерену?

– Я говорила.

– Скажите еще раз. И еще. Говорите, пока он не поймет и не оставит вас в покое. В конце концов, оскорбите его прилюдно, пусть лучше он будет вашим врагом, чем вашим воздыхателем.

На минуту установилась полная тишина. Гончарова глядела в пол. Потом, не поднимая глаз, произнесла чуть слышно:

– Хорошо, ваше величество. Я найду способ отказать ему так, чтобы он ко мне больше не приближался.

– Вот и славно, – кивнул император. – Я же со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы муж ваш не ходил под дамокловым мечом публичных сплетен, и придумаю, как уберечь его от очередного дуэля.

Глаза Гончаровой радостно блеснули.

– Ах, ваше величество, вы так добры!

– Я лишь забочусь о своих подданных, как добрый отец заботится о детях, – несколько самодовольно улыбнулся царь. – А засим, сударыня, прощайте. И передайте от меня поклон Пушкину, давненько мы не читали его новых сочинений.

– Непременно, ваше величество.

Присев напоследок в реверансе, Гончарова устремилась к выходу. К концу беседы государь явно пришел в хорошее настроение и, провожая жену Пушкина взглядом, даже стал что-то насвистывать себе под нос. Правда, свистал он недолго: едва Наталья Николаевна вышла, явился камер-лакей и объявил о приходе графа Бенкендорфа.

Войдя в зал, граф склонился в почтительном поклоне.

– От всего сердца приветствую ваше императорское величество!

– Здравствуй, Александр Христофорович, – отвечал царь, становясь серьезным. – Как жена,