Зло во мне - Джеральд Бром

пока ты не подержал чью-то жизнь в своих руках, пока перед тобой не дрожали, и ты не решал не только, жить им или умереть, но и то, насколько долгой и ужасной будет эта смерть, – до тех пор ты никогда по-настоящему этого не поймёшь. Это впрыскивание абсолютного всемогущества. Я расхаживал как бог, зная, что любой, кого я увижу, с кем заговорю, у кого куплю продукты, с кем сяду рядом в кино. Любой. Любой. Все они, по сути, были во власти моей милости. Чёрт, я даже не буду осквернять это сравнением с сексом или наркотиками. Чувак, я тебе говорю: это был высший шик, писк моды. Ничто с этим не сравнится. Абсолютно ничто.

Может быть, если бы жена мне изменила, может быть, подсела на таблетки, набрала кучу долгов по кредиткам или подхватила смертельную болезнь – тогда, возможно, в моей жизни было бы достаточно драмы, чтобы сохранить её интересной. Может быть, тогда не было бы изрубленных останков дюжины молодых женщин, разбросанных по водным путям между Бостоном и Майами. Но для «может быть» было слишком поздно. Я нашёл то, что снова сделало жизнь стоящей, то, чего можно ждать, причину, чтобы ещё немного задержаться на этом старом, уставшем куске дерьма под названием планета.

Это называлось зло.

И зло снова звало меня. Словно шёпот, словно муза. Кто будет она на этот раз? Как плохо это будет? Как хорошо это будет?

Меня зовут Ричард, но люди звали меня Дик. Я всегда ненавидел, когда меня называли Диком.

Спальня Руби находилась в подвале дома её матери, и она проснулась от звука стучащих каблуков над головой. Она взглянула на цифровой дисплей часов и застонала. Было восемь утра, воскресенье, и, очевидно, мать всё-таки решила пойти в церковь. Её мать имела привычку ходить туда, только когда чувствовала себя виноватой, и Руби гадала, какую же ужасную вещь она натворила на этой неделе.

Руби услышала мужской голос; это был Эдуардо, бойфренд её матери, технически – её жених, который никогда не пропускал службу. Они должны были пожениться год назад, но мать всё откладывала. У неё была куча отговорок, но Руби знала, что причина в том, что Эдуардо не мог удержаться на работе дольше пары месяцев.

Отец Руби умер, когда ей было восемь, оставив матери полностью выплаченный дом. У Эдуардо не было ничего, кроме пикапа, за который он ещё и платил взносы. Однако он, по его словам, «разрабатывал чертовски толковый бизнес-план», что-то о том, чтобы стать, представьте себе, охотником за головами. Руби знала это и почти всё остальное об их отношениях благодаря частым и очень громким ссорам в спальне над ней. Она также знала и слишком много об их сексуальной жизни: подвал не давал никакого спасения от чрезмерно громких оргазмов её матери. Это была одна из многих причин, по которой Руби выработала привычку спать в наушниках.

Как только Руби услышала, что они уехали на службу, она вскочила, оделась и направилась к дому Пэм, чтобы проверить мистера Розенфельда.

Руби любила воскресные утра; большинство людей на её улице были в церкви, и весь район принадлежал ей. Она надела наушники и нажала «Воспроизвести»: мягкие, мелодичные вибрации The Velvet Underground вызвали улыбку на её лице, успокаивая душу. Она чувствовала, что The Velvet Underground созданы специально для воскресных утр.

Раньше Руби нравилась церковь, но после смерти отца она перестала ходить. Она не была уверена, почему. Может, ей просто надоело слушать, как какой-то придурок твердит ей, что она грешница. Руби не считала себя таковой; она думала, что по большей части у неё довольно хорошая душа, и считала всё это представление о первородном грехе собачьей чушью.

Тем не менее, Бога было оставить сложнее, чем церковь. Как бы она ни старалась рационально объяснить отсутствие Бога, она чувствовала, что Он, или Она, или Оно, всё ещё там, судит её, просто ждёт, когда она облажается. Она задавалась вопросом, насколько её вера проистекает из её суеверности: она верила каждой услышанной истории о призраках, верила в НЛО, гадания, реинкарнацию и провела бесчисленное количество часов, разговаривая с мёртвыми через свою доску Уиджи. Она также стучала по дереву дюжину раз в день, избегала числа 13 и не могла спать без ночника, будучи уверенной, что в тенях её поджидают жуткие твари. Чем религия отличалась от этого? Она не думала, что отличалась. Но когда каждый, кого ты знаешь, верит в Иисуса, трудно не верить в него тоже.

Она поняла, что идёт быстро, что она взволнована. Сейчас она думала не об Иисусе, а о Дьяволе, особенно о том клочке волос, который мистер Розенфельд показал ей вчера. Она думала о нём всю ночь, о его странном мерцании. Весь год она гадала, что он скрывает во всех этих коробках, и не могла дождаться, чтобы узнать, какие ещё жуткие предметы он припрятал.

Руби почувствовала укол вины: как бы сильно она ни хотела уехать из этого города, мысль о том, чтобы оставить Пэм и Джоша, ей претила. Ей казалось, что она их бросает. Она не знала, где бы она была, если бы не Пэм и та доброта, которую та ей оказала. Руби подумала, как было бы здорово, если бы она могла взять их обоих с собой.

Чтобы сэкономить время, Руби свернула с улицы и направилась через овраг – около акра леса, разделяющего два района. Тропа вела вдоль небольшого ручья. Она подошла к бетонной водопропускной трубе и вздрогнула. Ходили слухи, что много лет назад какая-то сумасшедшая женщина убила своих детей, а затем покончила с собой прямо на этом самом месте. Все соседские дети утверждали, что женщина была какой-то ведьмой и принесла своих детей в жертву Сатане. Руби сказала себе, что это чушь, но всё равно пробежала мимо.

Она вышла из леса чуть ниже дома Пэм, пересекла улицу и направилась к подъездной дорожке. Она обошла дом к заднему двору, с облегчением увидев, что мобильный дом всё ещё выглядит в хорошем состоянии, что ничего не горит, по крайней мере, не в данный момент.

Она постучала в дверь.

Тишина. Она постучала ещё раз. На этот раз услышала глухой стук.

– Минутку! – пропищал кто-то.

Она услышала ещё стук, шарканье, а затем громкий грохот.

– Мистер Розенфельд? – Она постучала снова. – Джош?

Он был возле кухни, копаясь в большой коробке. Он всё ещё был в синей пижаме, его клок седых волос стоял дыбом, будто его ударило