Меч света - ГоЛеон

Поначалу дорога казалась легкой. Да, холод. Да, ветер. Но пока медведи тянули повозку вперед, а мы прятались за высокими бортами, можно было обмануть себя, можно было еще верить в тепло под одеждой. Но стоило отъехать подальше от города, как настоящий Север раскрыл свои когти. Холод не просто щипал кожу, он вгрызался в нее медленно и настойчиво, словно желая выдрать из нас все тепло. Ветер бил с такой силой, что, казалось, пробивал насквозь даже плотный мех и ткань.

С каждым порывом ветер забирал часть сил. Снег под повозкой скрипел, словно мы ехали по растрескавшемуся стеклу. Иногда порывы поднимали снежные вихри, и мы двигались в белой мгле, где исчезали даже очертания горизонта. Легкие саднило от каждого вдоха. Воздух был таким холодным, что казался жидким стеклом, обжигающим изнутри. Даже амулеты защиты от холода смягчали лишь часть реальности. Они спасали кожу, но не могли укрыть сердце от бесконечного давления равнодушной белой бездны. И все же… Мы продолжали ехать вперед. Потому что в этом суровом краю каждый шаг был испытанием, а каждое преодоление – маленькой победой.

Мы ехали уже несколько часов. Солнце клонилось к горизонту, и снег блестел в последних его лучах, словно кто‐то рассы́пал по равнине мелкие осколки льда. Медведи шагали все медленнее, повозка скрипела, как старая лодка, а воздух становился все резче и суше, будто натянутый тетивой. И тут Киса замерла. Она шла чуть впереди повозки, но вдруг остановилась, зарычала низко, почти неслышно, и медленно пошла назад, к нам. Хвост поднят, шерсть вдоль позвоночника приподнята, в глазах – напряженное внимание, но без страха.

Мы сразу напряглись. Донис инстинктивно потянулся к мечу, Сиана вцепилась в поводья. И… вышел он.

Из-за снежного перелома неторопливо, будто незачем спешить, на равнину ступил белоснежный зверь. Он походил на волка, но был гораздо крупнее, с шерстью, напоминающей седой лед, и глазами, в которых было что‐то… не отсюда. Он не рычал, не скалился. Он просто смотрел. На нас. На меня.

Киса шагнула вперед, но не напала. Она села, будто уважая зверя, и только едва заметно качнула хвостом. Между ними произошел обмен взглядами, не людскими, а такими, что понимают только звери. И он завыл.

Это был не вызов, не крик и не угроза. Это был предупреждающий зов, будто зверь сказал что‐то важное на своем языке и только Киса по-настоящему поняла. Потом он развернулся. И исчез. Без следа. Без звука. Только после этого Киса встала, прошла мимо повозки и слегка потерлась о мою ногу, словно говоря: «Все поняла. Идем дальше».

Сиана бледнела прямо на глазах. Она выдохнула медленно, словно сдерживала себя все это время.

– В древности их называли караульными… Если он показался, значит, ущелье знает, что мы идем.

– Слушайте, очевидно же, что это была не агрессия… – Мой голос прозвучал взволнованно. Я сам начал понимать происходящее прямо в процессе, и именно это пугало больше всего. – Он пытался предупредить нас… Вот только о чем?

Я повернулся к Сиане:

– Сиана, тебе есть что рассказать об ущелье? Как‐то мы слишком легкомысленно отнеслись к этой миссии.

– Да ладно тебе, Серый, – попытался успокоить меня Гёте, бросая взгляд то на повозку, то в сторону скал. – Ну что там может быть? Монстры? Бандиты? Звери? Да, может, когда‐то это звучало бы по-другому… Но сейчас? После всего, что мы уже прошли…

– Хорошо, если так, – ответил я сдержанно. – В любом случае ночью туда не полезем.

Я окинул взглядом окрестности. Недалеко от дороги заметил углубление в скале, почти как естественная пещера.

– Там, вон, – указал я рукой, – укрытие от ветра. Разобьем лагерь здесь.

Я посмотрел на Сиану.

– А за ужином ты нам расскажешь все, что знаешь про эти горы.

Разбить лагерь заняло совсем немного времени, и в первую очередь благодаря Сиане. И именно это сразу бросилось мне в глаза. Она была отлично подготовлена. Ориентировалась на местности, умело распоряжалась припасами. Я был почти уверен, что и первую помощь окажет, если что. Вот только… при виде того белого зверя она побледнела не на шутку. Возможно, с монстрами ей сталкиваться еще не приходилось. А уж побеждать их – тем более. Я, конечно, не хочу сгущать краски, но все же… буду приглядывать за ней.

Первым делом мы разогрели воду и налили горячего чая, чтобы хоть немного согреться. Гёте, как всегда, достал мясо и овощи – и, как оказалось, его умения повара были действительно на уровне.

– Слушай, Гёте, – обратился я к нему, когда он только начал возиться у огня. – А ты мне ни разу не говорил, какие у тебя умения…

Он обернулся с ухмылкой:

– Я думал, ты знаешь. Кузнечное дело. Все. Больше ничего.

– Подожди… Но ты же прошел курс воина на отлично. И дерешься как надо. Что еще нужно, чтобы талант открылся?

Гёте пожал плечами.

– А я и сам не знаю, Серый. Вот, готовить люблю. И вкусно покушать люблю. Вот и получается, что… готовлю неплохо. Но никакого дара.

Вечер лег на землю тяжело и неторопливо. Свет почти угас, и только багровые отблески костра вырывали из темноты лица, то освещая, то пряча их вновь. Ветер гудел где‐то выше, между камнями. Он не кричал, а скорее напоминал, что мы в горах и здесь все по чужим, древним правилам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на скалу, а мы сидели теснее, укрытые мехами, словно тепло между нами было не только от костра, а еще и от того, что рядом есть те, кто дорог.

– Правда, есть одно предположение, – продолжил Гёте, попробовав на вкус похлебку и добавив в нее каких‐то специй. – Умения, или таланты… это для нас нечто большее, чем просто помощь в делах. Это основа, так сказать, вокруг которой уже устраивается быт. Мой талант – кузнечное дело лишь потому, что мы кузнецы. Были бы портными, и талант другой был бы.

– Подожди, Гёте, – сказал я, не давая ему уйти глубже в гномью философию. – Что‐то ты чересчур закрутил. Но в целом я понял. Получается, закрой ты сейчас кузню и открой ресторан, был бы шанс получить талант повара?

– Да, но ты должен понимать: недостаточно просто сменить профессию. Нужно по-настоящему любить то, что ты делаешь. – Гном поставил точку, уверенно размешивая похлебку.

Я кивнул:

– Там, в моем мире, принято считать, что талант – это нечто врожденное, и каждый его в себе ищет. Можно прожить жизнь, но так и не понять до конца себя.