Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

Дальше я не слушал. Не из принципа, а просто потому что уснул. Я изо всех сил старался не отрубиться, но… Да пизжу, конечно, – нихуя я не старался не вырубиться. Наоборот, в какой-то момент я даже начал считать овец, чтобы поскорее прикимарить и не слышать больше ту хуйню про хаос и судьбу и всё вот это вот говно…

В последний миг, перед тем как тьма окончательно увлекла меня в царство снов, мой ебальник, кажется, расплылся в довольной улыбке: мне не придётся дослушивать всю эту перемудрёную поеботу…

Сижу в кресле. В небольшой комнате с занавешенными окнами. В комнату входит очень старая женщина.

–Вот, – она положила на стол толстую пожелтевшую тетрадь. – Это один из дневников моей мамы. Этот она отдала мне, когда я была совсем девчонкой. Она не хотела, чтобы я принимала счастье и благополучие как данность. История этого мальчика изменила мою жизнь. Давай я просто прочитаю несколько отрывков, которые я для себя пометила.

Она села в кресло напротив, открыла тетрадь и начала читать.

–Первая запись. Сегодня к нам поступил мальчик. Про него ходит очень много слухов. Говорят, с его родными мамой и папой случилось что-то совершенно ужасное. Бедный мальчик, у него такой испуганный вид. Не смогла вытянуть из него ни единого слова. Всего два года он провёл в новой семье, затем приёмный отец погиб, а мать, убитая горем, отдала его обратно, сказала, что не может им заниматься. Как так можно? Это же ребенок, а не вещь.

Вторая запись. Коленька оказался тем еще болтуном. Три дня молчал как рыба, а теперь ходит за мной хвостом. Показывает свои игрушки, рассказывает истории, постоянно улыбается. Но не говорит о приёмных родителях. Словно их и не было. Решила, что не стоит его о них расспрашивать – наверное, так он защищается от стресса.

Семьдесят восьмая запись. Мне отказали. Я не смогу забрать его к себе. Через месяц его отдают в семью. Какой-то военный с супругой. Говорят, военный этот знал отца мальчика. Господи, как так можно? Какой дурак вообще его к мальчику подпустил? Только бы он ничего не рассказал Коленьке о его родителях. Не нужно ему этого знать – ничего хорошего из этого не выйдет.

Двести четвёртая запись. Вчера его забрали. Я рыдала всю ночь. Не могу поверить, что его забрали. Они хорошие. Его новые родители. Долго пытались зачать ребенка, но ничего не вышло. Решили взять приёмного. Они и вправду хорошо знали его отца. Обещали, что никогда не будут говорить о нём. У меня просто камень с сердца спал. Они разрешили мне навещать его. Я очень этому рада.

Триста пятая запись. Он уже такой большой. Подумать только, через полгода ему исполнится десять. Целых десять лет. Ему нравится в его новой семье. Такой счастливый. Доченька попросила перевести её в одну школу с ним. Они очень хорошо ладят. Как жаль, что я так и не смогла забрать его к нам… Но, с другой стороны, может быть, ему в той семье и лучше будет.Там и мать есть, и отец. Как мальчику расти без отца?

Триста пятидесятая запись. Кажется, у Коленьки будет сестрёнка. Я так рада. Вот уж и вправду, за благие дела жизнь награждает: забрали чужого ребенка с тяжёлой судьбой в свою семью и вот, теперь родятещё одного, хотя много лет до этого зачать не могли. Очень за них рада.

Последняя запись. Я уже много лет ничего тут не писала. Не хотела. Но теперь вот решила, что это неправильно. Надо записать, что случилось. Господи боже, я знаю, что должна это написать, но так страшно всё вспоминать.

Помню целую неделю не звонила и не навещала Кольку – в командировке была. Приехала, сразу позвонила, но там никто трубку не брал. Я заволновалась, подождала день, а на следующий, вечером после работы, поехала к ним. Дверь никто не открыл, я дом обошла и услышала, как в подвале говорит Колькин приёмный отец. Он страшные вещи говорил, словно с ума сошёл. Я сразу поняла, что случилось что-то нехорошее, плохое очень. Я испугалась и побежала скорее к таксофону, вызвала милицию. Потом смелости набралась и вернулась к окну, заглянула, но там темно было – ничего не видно. Он всё повторял эти страшные вещи. Я поняла, что это он к Коле обращается. Потом началась возня. Услышала Колькин хрип. Я поняла, что отчим его душит. Я закричала, чтобы он его отпустил, закричала, что вызвала милицию.

Я не знала, что ещё сделать: окно совсем маленькое, с решёткой, в него не пролезешь. Побежала к двери, стала ломиться. В доме всё затихло. А потом, не знаю сколько времени прошло, услышала страшные вопли. Кричал приёмный отец. Я поняла, что он его убивает, Кольку убивает. Господи, как я рыдала. Кричала, чтобы он остановился. Умоляла всем на свете. Милиции всё не было, и соседей никого вокруг. Они в отдалении жили от всех, сюда с электрички тридцать минут пешком идти. Милиция через несколько минут наконец подъехала, дверь не смогли выломать – очень крепкая, подогнали машину, с неё в окно влезли. Господи боже…

Сначала отца его приёмного вывели. Всего в крови. Вопил как сумасшедший. Одно и то же раз за разом. «Эту тварь нельзя убить!», «Эту тварь нельзя убить!». Я на всю жизнь это запомнила. И то, что дальше было.

Вынесли Колю. Я не сразу поняла, что это он. Мальчик совсем маленький же, крошечный совсем, даже не подросток ещё. Он ему всё лицо изрезал. Глаз выбил. На нём места живого не было. Потом узнала, что он ему семьдесят пять ударов ножом нанёс. Семьдесят пять. Коля мёртвый был. По-настоящему мёртвый – не дышал.

Скорая приехала. Я с ним залезла в машину. Меня сначала не пускали. Я сама не знала, зачем туда лезу. Но не могла я его одного оставить, пусть и мёртвого. Помню, как сидела, боялась на него взгляд поднять. А потом всё-таки решилась, подняла и уже отвести не могла. Помнила, какой красивый раньше он был, какой добрый. Сколько натерпелся. И вот как его жизнь закончилась. Самый близкий человек его убил.

Потом узнала, что в доме приключилось. Отчим Колькин домой пришёл, а жена его мёртвая. Убили её, голову проломили. Он сразу решил, что это Колька. Зная историю его семьи, я понимаю, почему он так решил – подумал, кровь отцовская в мальчике взыграла. Только вот не он это был.