Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

Пьяница какой-то. В дом забрался. Нашли его потом. Но что это поменяет? Уже ничего. Отец приёмный замечал, что Колька ревнует мать к дочке не родившейся. Вот всё и сложил в одно, да выводы сделал поспешные. Он даже скорую не вызывал, понял, что ни жену, ни ребенка уже не спасёт. Вышел во двор к сараю, жену вынес, накрыл брезентом, а потом в дом вернулся. Целую неделю он Кольку мучал как мог. Избивал, резал. На мальчике места живого не осталось. А потом, когда я пришла, он понял, что недолго осталось. Решил убить его. Семьдесят пять раз ножом ударил. В лицо бил, в тельце его маленькое. Господи боже. Как такое вообще с детьми творить можно?

И вот сидела я в скорой, смотрела на Кольку мёртвого. Лица нет, от челюсти нижней вообще ничего не осталось почти: мешочек с костями. Господи, я даже поверить не могла, что это он. Врачи его даже спасти не пытались. Я их не виню, в таком состоянии человека уже не воскресишь. Мёртвый он был. Совсем мёртвый.

Мы почти у станции были, а у него грудь поднялась, а потом опустилась. Я сначала решила, что мне показалось. Но потом снова это повторилось. Я по кабине постучала, чтобы остановили, врача чтобы позвать. Колька задышал. Сам задышал. Я сразу слова вспомнила отца его приёмного: «Эту тварь нельзя убить».

Как у него выжить получилось, никто не понял и объяснить толком не смог. «Случай один на миллиард» – сказал главврач. Больше года его выхаживали. Отец приёмный покончил с собой в изоляторечерез пару дней, как рассказал всё. Хотя знакомые рассказывали, что его там убили другие бандиты, за то, что он с ребёнком сделал, а власти уже как самоубийство народу преподнесли, чтобы проблем себе лишних не создавать.

Выходили Кольку. Тело его вылечили, а вот душу детскую уже никак не вылечишь после такого. Он совсем другим стал. Улыбается всегда, весёлый. Другие поражались тому, как он со всем справился, но я-то его столько лет знаю – меня не обманешь. Только вид он делал, что всё в порядке. Улыбался всем, говорил то, что они хотели слышать от него. Бедный мальчик. Поняла я, что он больше никому никогда не поверит. Он, как собака, запуганная жестоким хозяином: хвостом машет только потому, что боится, что снова обидят, а не потому, что действительно радуется.

Так мне и не удалось через эту стену пробиться. Не верит он мне. Никому не верит. Улыбается, приходит, когда зову. Обниматься идёт. Но я-то вижу страх в его глазах. Даже ужас. Для него все люди вокруг просто монстры, чудовища какие-то жуткие, и он просто пытается от нас всех спастись. Прячется под улыбкой, старается вести себя так, как окружающие хотят, чтобы его опять не обидели. Я не знаю, что мне делать. Он ведь прав. Монстры мы и есть. А он… Он просто ребёнок, который пытается спастись от монстров.

–Вот так вот, – она закрыла тетрадь и стёрла с лица слёзы. – Я уверена, он только меня одну и любил. И детей. Мама так рада была, когда мы пожениться решили. Я знаю, она до самой смерти думала, что я из жалости выйти за него согласилась. Но это не так. Жаль я ей это доказать не успела. Я любила его. Именно таким, каким он был в детстве. Он запер того ребёнка в глубине самого себя, пытаясь спасти от этого мира. Мне кажется, это некая форма диссоциативного расстройства идентичности.

Он спрятал ребёнка в своём сознании и создал ещё одну личность, чтобы защищать его от всего мира. Но в итоге стал словно создавать новую личность для каждого встреченного человека, чтобы подстроиться под него и уберечь внутреннего ребёнка от новой опасности. Он научился управляться со своим расстройством, превратив это в профессиональный навык – пошёл служить в Божью Волю, стал каким-то шпионом что ли – он об этом много не рассказывал: нельзя ему.

Он всегда думал, что потерял себя среди бесконечности своих личностей, думал, что сам стал монстром. Но я всегда могла найти его среди всех его масок. Я всегда могла найти того самого ребенка, которого он спрятал ото всех когда-то. Этому ребёнку было хорошо с нами, но он боялся нас потерять. И всегда боялся, что рано или поздно мы обидим его также, как его обижали раньше другие.

Его почти никогда не было дома. Он всё время был в разъездах – с его работой нельзя было иначе, да и не хотел он, чтобы иначе было. Он боялся, что я брошу его, боялся, что дети перестанут его любить. Глупый. Как я могла его разлюбить? Я знала, что в глубине души он всё же хотел бы всегда быть с нами, но его всё время раздирали страхи: что, если я брошу его; что, если он причинит нам вред. Он отталкивал меня раз за разом, словно вынуждая бросить его. Но я знала: всё это не более, чем подсознательная проверка. Он не верил людям, поэтому отталкивал меня снова и снова, чтобы убедится в том, что я по-прежнему его люблю.

А я раз за разом доказывала ему, что люблю его всё также сильно. И доказывала бы и дальше, всю жизнь доказывала бы. Если бы он не исчез…

Знаете, иногда мне кажется, что я вижу его. Он словно присматривает за мной. Всё такой же молодой, каким был, когда он ушёл из нашей жизни. Знаю, что это глупо. Я не верю в жизнь после смерти, но всё же мне хочется думать, что он где-то рядом. Мне семьдесят пять лет, а я так и не разлюбила его. Да, я вышла замуж снова: я не могла смириться с тем, что он умер и не могла быть одна: одиночество сводило с ума. Но он всегда говорил мне, если он умрёт, я должна найти себе другого мужа. Он не хотел, чтобы я была одна. Больше всего он боялся одиночества. Страх одиночества и боязнь людей: мне кажется, именно две эти черты и невозможность их сосуществования и определили всё его будущее. Именно они научили его жить среди нас. Мама была права – он видел в людях монстров, но она была не права в том, что считала это болезнью. Он видел чудовищ в тех, в ком другие видели святых, но он не был болен, он просто смотрел в души людей куда глубже, чем другие.

Я резко открыл