Стать хищной птицей - Кира Брайан

Сорока вошла в дом, хлопнув дверью прямо перед носом Щегла. Он еще немного постоял на улице, а потом тоже зашел следом. В гостиной уже накрыли стол всякими закусками, а Глухарь достал гитару, чтобы сыграть пару песен. Мелодия была спокойная, печальная и такая успокаивающая, что Щеглу показалось, будто он готов уснуть прямо на диване. Сорока взяла с кухни бутерброд и ходила по комнате с ним в руках, покачивая бедрами в такт музыке. Впервые за все время Ласточка сидела не напротив, а рядом с Соколом. Они улыбались, говорили друг с другом и, кажется, были счастливы. Плюша сидела рядом с Глухарем и подвывала ему, будто пела вместо слов песни какую-то свою. Выла она скуля, и от этого становилось только грустнее, хоть и повода не было. За окном уже наступила ночь, и не было видно ничего, кроме отражения самой гостиной. Свет от тусклой лампочки отражался в стекле и скрывал внешний мир. Внутри Гнезда образовалась отдельная реальность, тихая, уютная, со своими драмами и победами. Можно было лишь мельком взглянуть со стороны. Птицы сами выступали героями и злодеями, сами по себе, обособленным кланом строили внутри Гнезда то, что нельзя заметить посторонним.

Щеглу стало все чаще казаться, что это просто сон, просто сценарий, следуя которому он перерождается из обычного человека в героя романа, от которого ждут нечто большее. На большее Щегол был не способен. Выжимая из себя все, он включался в жизнь Птиц, словно здесь единственная реальность, которая имеет для него значение. Словно жизни вне Гнезда не существует. Словно это вовсе не жизнь, а параллельная вселенная, где ему суждено выживать и совершать немыслимое. Будто это игра, завершив которую, ты снова окажешься в теплой квартире, окруженный родителями. Будто если с тобой что-то случится, то будет возможно вернуться к предыдущему сохранению и выбрать другой исход. Если бы все было так просто и легко, то Щегол бы выбрал сохраниться сейчас, потому что дальше явно ждет какая-нибудь перипетия, и шансов сберечь все это останется еще меньше.

– Что-то происходит. – Чиж бегом спустился со второго этажа.

– В чем дело? – Сокол повернул голову в его сторону.

– Мне прислали фото. И сообщение. – Чиж был бледный как смерть, и голос его дрожал так сильно, что Щеглу становилось не по себе.

– Что прислали?

– Наше Гнездо. Со стороны. – Чиж запустил дрожащие пальцы в волосы. – «Попала птичка в клетку». Вот что написали. – Чиж протер лицо руками, а потом замер. – Где Сизый?

Все начали переглядываться между собой, словно желали найти Сизого среди присутствующих. Только сейчас Щегол понял, что он так и не вернулся в Гнездо после того, как они с Сорокой убежали. Сизого нет. Он не вернулся. Щегол надеялся, что сейчас, с минуты на минуту, он войдет в дом и скажет что-то настолько нелепое и глупое, что все рассмеются. Но ничего не происходило, а Птицы все сильнее начинали тревожиться. Сокол подскочил с места и, схватив со столика пистолет, накинул на себя куртку.

– Выходим прочесывать лес от Гнезда до трассы. – Он еще раз посмотрел на остальных. – Держимся хотя бы по двое.

Хоть они и были вооружены фонариками и связаны через мобильники, было до ужаса страшно находиться даже на своей территории, когда кто-то снова следил за каждым действием из тени. Оборачиваясь на каждый шорох, Щегол шел по тропинкам, где он бегал по вечерам. Повсюду было так пусто и тихо, что весь вечер еще больше походил на сон. Сон, в котором земля меняется местами с небом и все происходит наоборот. Не Сизый рыскает по лесу со Щеглом в поисках пропавшего ребенка, а Щегол, словно пропавший ребенок, ищет по всему лесу Сизого.

– Подходим с Ласточкой к автобусной остановке, – послышался в трубке у Щегла голос Сокола. – Пока все чисто.

На плечо легла чья-то рука, и Щегол резко обернулся. Сорока стояла позади него, светя фонариком чуть ли не в глаза. Она поежилась от холода и поджала губы, не произнося ни слова. Щегол кивнул ей так же молча, чтобы не занимать телефон лишними фразами, не относящимися к делу.

– Все чист… – голос Сокола оборвался, а затем послышались слова Ласточки:

– О господи…

Связь прервалась, и Щегол с Сорокой, переглянувшись, бросились бежать в сторону остановки. Из-за темноты ветки было сложно заметить, и поэтому они больно хлестали по лицу. Щегол вырвался вперед, и, как только лес закончился, а впереди появилась трасса, он замедлился.

Сокол с Ласточкой стояли прямо перед остановкой, совершенно не шевелясь. Они вцепились друг в друга, будто если отпустят руки, то второго унесет ветром. На остановке, на скамейке, словно человек, ожидающий автобус, сидел Сизый с простреленной головой. Посреди лба на бледной коже был след от выстрела, а его безжизненные глаза смотрели куда-то в небо. Щегол зажал ладонью рот, чтобы подавить крик, который так и рвался наружу. Он не мог оторвать взгляда от друга, что теперь был мертв. Рядом появилась Сорока, и как только она заметила труп, то тут же впилась в руку Щегла и уткнулась ему в плечо, чтобы не смотреть в чужие пустые глаза. Щегол почувствовал, как намокло его плечо, а Сороку охватили рыдания. Раздался оглушительный крик, что эхом разлетелся по всему лесу. Щегол закрыл глаза, чтобы не видеть. Больше не видеть ничего. Чиж упал на колени перед телом Сизого и уткнулся ему в шею, словно обнимал живого человека.

– Нет! Нет! – Он кричал так сильно, что на глазах Щегла выступили слезы. – Не смей умирать, сука! Не смей! Нет! – Чиж схватил его за плечи и начал трясти. – Пожалуйста, нет, прошу тебя. – Он вцепился в Сизого, и никто даже не пытался оттащить его. – Не умирай! Не умирай! Не умирай!

Щегол зажмурился. Ну же, где сохранение? Почему нельзя вернуться хотя бы на час назад и собственными руками затащить Сизого в дом. Вернуться, чтобы все не стало внезапно настолько отвратительно. Исправить хоть что-то, чтобы не потерять единственного друга, который первым всегда вступался за Щегла. Единственного, кто не позволил жизни в Гнезде превратиться в сущий ад, с кем он проводил бок о бок все время. Рыдания Чижа не унимались, и он все продолжал хвататься за тело, будто еще был шанс спасти Сизого. Ползая на коленях, он все еще не выпускал руки Сизого и так отчаянно надеялся пробудить его от вечного сна, что голос уже срывался на хрип. Чиж обнимал Сизого так, что казалось, он больше никогда не сможет выпустить его из своих