Стать хищной птицей - Кира Брайан

нужных слов. В глубине души он понимал, что она права и все это только из-за него. Только он виноват в том, что произошло. Закрыв глаза, он посмотрел на небо и выдохнул. Все пройдет. Сокол обернулся на Сороку, что сидела на бревне тише обычного, опустив голову вниз. Он подошел к ней и сел рядом.

– Почему вы дрались? – тихо спросила она.

– Иногда это нужно двум людям, чтобы меньше ругаться. Мы не всерьез. – Сокол улыбнулся. – Это своеобразный танец, через который мы показываем все, что чувствуем без слов.

– Мои родители тоже дрались, а потом ругались. Иногда наоборот. Не думаю, что в их танце было что-то, кроме ненависти.

Сокол посмотрел на девочку. Ее волосы были светлыми, словно колосья пшеницы, а черные глаза напоминали первого человека, которого он убил. Сорока была похожа на дьяволенка в ангельской робе. Когда Сокол смотрел на нее, то представлял, каким человеком она вырастет, если будет взрослеть рядом с ними. Будет ли она похожа на Ласточку своей выдержкой и холодом, или же будет, как Сокол, вспыльчивой и агрессивной. А возможно, из нее вырастет что-то совершенно незнакомое и чужое.

– Хочешь научиться стрелять? – спросил Сокол.

– Не хочу. Я боюсь. Пистолет слишком громкий.

– Хорошо. – Сокол кивнул.

– Но я хочу тренироваться с тобой. Чему ты еще можешь научить?

Сокол задумался, а после улыбнулся Сороке. Мысль пришла нему не сразу, но когда он придумал, чему можно научить Сороку, то обрадовался. Он поднял с земли две ветки, обрезал кору с них и вручил одну девочке.

– Ты еще слишком маленькая для настоящего ножа, так что пока будем учиться на палках. Представь, что это настоящий нож.

Сорока посмотрела на деревяшку, а после на Сокола с такой же в руках. Девочка улыбнулась и наставила на него свою, словно это шпага. Если оружие поменять на палку, то тренировка превращается в детскую игру, а это определенно подойдет для девятилетнего ребенка. Сорока и восприняла все это как игру. Она скакала по земле, словно кузнечик, и ударяла самодельным оружием по палке Сокола. Сорока воображала себя рыцарем, и у нее выходило даже неплохо. Мешковатая одежда, что досталась ей от Ласточки, не совсем подходила для такого рода активностей, поэтому Сорока часто путалась в рукавах. В конце концов она задела палкой ногу Сокола, и на этом они завершили – победа осталась за Сорокой.

Шагая рядом, она периодически поглядывала на Сокола, но так ничего и не говорила. Сокол забрал их палки и положил их в рукав рядом со своим ножом. Теперь это оружие по праву принадлежало Сороке, но она сама попросила сохранить их до следующей тренировки. Издалека уже виднелось здание, и Соколу не терпелось вернуться, чтобы скорее лечь спать. Он обернулся и увидел, что Сорока замедлила шаг.

– В чем дело?

– Почему вы с Ласточкой ругались? – Сорока хмурилась. – Вы злитесь друг на друга?

– Все сложно. – Сокол присел перед ней и потрепал ее по волосам. – Она считает, что я виноват в одном очень нехорошем поступке.

– А ты виноват? – Сорока поджала губы.

– Виноват. Я очень сильно перед ней виноват.

– Тогда почему просто не попросить прощения? Почему ты тоже злишься на нее?

Сокол вздохнул и слегка улыбнулся.

– Я люблю ее. А злюсь я только на себя. – Он устало потер переносицу. – Когда-то она тоже любила меня, но сейчас все слишком сложно. Когда-нибудь мы найдем в себе силы поговорить, но пока что от этого больно и ей и мне. – Сокол поднялся и протянул Сороке руку. – Не думай об этом, птичка, все пройдет. Мы трое есть друг у друга, а сейчас это самое главное.

Глава 23

Гнездо

…Это наша с тобой остановка: там – плакаты, а там – транспаранты, небо синее, красные банты, чьи-то похороны, музыканты. Да по улице вечной печали в дом родимый, сливаясь с закатом, одиночеством, сном, листопадом, возвращайся убитым солдатом…

Борис Рыжий. Если в прошлое, лучше трамваем

Щегол сидел на диване, подперев подбородок руками, и смотрел в окно, за которым лил дождь. Была отвратительная погода, отвратительные дни. Все стало таким ужасным и мерзким. Ему казалось, что эта слякоть с улицы ядовитой змеей расползается внутри и отравляет все, что было раньше живым.

Последние сутки он так и не смог поспать, на это не осталось желания и сил. Вчерашней ночью Сокол и Чиж вели споры по поводу тела. Щеглу было так невыносимо все это слушать, что он каждые три минуты выходил подышать на свежий воздух. Выворачивало наизнанку от любого упоминания или воспоминания о произошедшем событии. Чиж доказывал с пеной у рта, что надо заявить в милицию, чтобы Сизого смогла похоронить его собственная семья. Сокол был против этого, ведь это поставит под угрозу всех их. И Птиц могут обвинить в убийстве. Чиж никогда прежде не вел такие ожесточенные споры с Соколом и вообще чаще всего предпочитал оставаться в стороне, но только не тогда, когда дело касалось его друга. Они спорили около часа, и когда Сокол уже устал от этого, то поставил точку: они поступят так, как правильно для всех. Когда Сокол сказал это, лицо Чижа переменилось. Щеглу тогда показалось, что этими словами Сокол убил Чижа вслед за Сизым. Тело похоронили далеко в лесу, там, где тихо и спокойно. А сегодня вечером Птицы устроят прощание, чтобы почтить его память хорошими словами.

Тихо и спокойно. Хорошие слова. Все это происходило так обыденно. И это пугало сильнее всего.

Так сильно хотелось избежать этого, не делать вид, будто так и должно быть, будто это все в порядке вещей. Ведь это не так. Нельзя убивать людей. Нельзя по определению. И это не должно иметь больше никаких объяснений. Все было так неправильно, что хотелось завыть по-волчьи от обиды и бессилия. Тот, кто еще вчера шел рядом и шутил о всяких мелочах, теперь зарыт глубоко в лесу, без шанса на достойную жизнь. Сизый этого не заслужил. Он не заслужил стать чей-то пешкой в большой игре, не заслужил такой нелепой смерти. Да и вообще никакой смерти он не заслужил. Щегол спрятал лицо в ладонях и тяжело выдохнул. Тупик. Сейчас он в тупике, и куда двигаться дальше, он попросту не знал. Сделать бы шаг назад, чтобы взглянуть на картину целиком и найти ответы. Только голова была настолько затянута туманом, что он мешал даже разглядеть собственные пальцем. Стоять на одном месте и ждать – единственное, что