Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Огромное вам спасибо!

Вечером Егор впустил меня без вопросов и взял пальто. Михаил Борисович в кабинете, сказал он вполголоса, откроет сам, а ему, Егору, туда без слова нельзя.

— Даже с доктором?

— Даже с доктором. Такой порядок.

Кольчугин был в халате, рука на косынке через шею, и за столом у него опять лежали бумаги, только теперь в папке, и папка была раскрыта. Увидев меня, он закрыл ее, взял левой рукой, встал и пошел к сейфу.

— Не обижайтесь. Привычка.

Он встал к сейфу боком. Щелкнуло. Потом еще, и еще, коротко, как взводят курок, и потом глухо стукнуло внутри, будто отошли засовы. Дверца открылась. Тяжелая, толстая, на весь угол. Он положил папку, захлопнул, и внутри стукнуло опять.

— Американский, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Голос у него был довольный, как у человека, показывающего хорошую лошадь. — Новейший. Никакого ключа. Ключ можно потерять, ключ можно подделать, ключ можно вытащить у пьяного из кармана. А тут нажимаешь пальцами, и все. Порядок знаю я один. Ни Егор, ни Дорн. Никто.

— Сильная вещь, — поддакнул я.

— Из Гамбурга везли. Два месяца.

Он сел. Сел тяжело, и я заметил, что он зевнул, прикрыв рот левой рукой, и что глаза у него мутные.

— Вы плохо спали?

— Совсем нет. Я хорошо буду спать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла вялая. — Признаюсь вам, как доктору. Перед вашим приходом я принял порошок. Веронал. Немецкий, новейший, мне его знакомый аптекарь рекомендовал, от бессонницы и от нервов. Я подумал, что вы будете снимать бинт, и что кокаина сегодня не будет, и что я этого не выдержу. Не смотрите так. Я предупреждал, что не переношу боли.

— Веронал не от боли. Он от бессонницы.

— Значит, я буду спать и не почувствую. Это ведь тоже выход.

Спорить с ним было поздно, порошок уже принят.

Мы прошли в комнату, смежную с его кабинетом, маленькую, но с диваном. Столик, на нем графин, стакан, и открытая аптечная коробка, из которой торчали облатки с порошками. Веронал.

Кольчугин сел на диван и подал мне руку.

Я снял косынку и стал разматывать бинт, и на втором обороте увидел, что он не смотрит. Не потому, что отвернулся. Голова его лежала на спинке, рот приоткрылся, и он спал.

Я подождал. Он не проснулся.

Пульс у него был нормальный, полный, дыхание глубокое, лицо не серое. Проспит до утра, и ничего с ним не случится. Я размотал бинт до конца. Марля присохла, я отмочил ее спиртом и снял. Ложе сухое, без красноты, края зеленые, как я их оставил. Положил свежую марлю, забинтовал, надел косынку обратно. Он не шевельнулся. Все, как он просил.

Потом я встал и посмотрел на кабинет.

Мне никто не мешал. Егор за дверью, а Егору в кабинет нельзя. Хозяин глубоко спит до утра.

На столе чернильница, пресс-папье, стопка чистой бумаги, календарь, разрезной нож. Ни одного исписанного листа. Верхний ящик я потянул, он открылся: счета, конторские, страховой конторы, бланки с ее названием, письма о полисах. Второй ящик почти пуст, ни одной бумаги, одни канцелярские мелочи. В третьем — то же самое.

Шкафы. Своды законов, кассационные решения, французские книги в желтых обложках, страховое дело в трех томах, атлас. Я провел рукой по корешкам. Все стояло на месте.

Сейф. Я подошел и посмотрел на дверцу вблизи, не касаясь. Два ряда кнопок, по пять в каждом, с цифрами, латунные, гладкие, одинаковые. Ни одна не потерта больше других. Фабричная табличка с американским названием. Ручка. Все. Закрыт он надежно, однако…

Часы в углу пробили. Я вернулся к столу, взял лист бумаги и написал: рана чистая, признаков воспаления нет, спите спокойно, завтра в восемь вечера приду опять. Подписал и положил под пресс-папье, на видное место. Я вышел, прикрыв дверь.

Егор ждал в коридоре.

— Михаил Борисович спит. Принял снотворное, проснется скорее всего утром. Не будите. Через час загляните в дверь, не входя, посмотрите, что дышит, и все. Завтра я приду в восемь.

— Слушаюсь.

Едва зайдя домой, я отправил записку Беседину. Срочно. Бегом. Можно было бы и завтра, но хотелось бы определиться сегодня.

У Гофмана к этому часу было пусто. Буфетчик что-то протирал и не поднял головы, когда я вошел. Беседин сидел у окна, в пальто, без газеты, и перед ним стояла чашка, к которой он не притронулся.

— Садитесь, доктор. Что-то случилось?

— Ничего плохого. Наоборот.

Я рассказал коротко. Позвал к себе, говорил о сломанном доме и жертвах, потом показал руку. Опухоль под ногтем, я убрал ее сегодня утром на Тверской. Он боится боли и просил перевязки на дому, и я хожу к нему каждый вечер, сколько понадобится. Сегодня он принял веронал и заснул при мне, и я просидел в его кабинете полчаса один. Дальше он, скорее всего, так же будет принимать его.

— И?

— В кабинете ничего нет. Ни одной бумаги, кроме конторских. Все у него в сейфе. Американский, без ключа, кнопки. Он им гордится, как ребенок. Порядок кнопок знает он один, так он сказал. Ни слуга, ни Дорн.

Беседин помолчал, потом нахмурился.

— Я хочу заглянуть в этот сейф, Алексей Сергеевич.

Он посмотрел на меня.

— И как это сделать?

— Есть кое-какие соображения.

Глава 24

— Кнопок десять, — сказал я. — Он нажимает три. Я слышал: три щелчка, потом засовы. Если кнопки перед этим протереть начисто и покрыть чем-нибудь, что держит след пальца, назавтра будет видно, какие три. А порядок из трех кнопок — это несколько вариантов. Перебрать их — две минуты.

Беседин молчал и смотрел в чашку.

— Чем покрыть?

— Найду. Дело аптечное.

— А если он проснется?

— От веронала так не просыпаются. Он спал при мне сегодня, я щупал пульс и разматывал бинт, и он не шевельнулся. Завтра он опять его примет, я в этом почти уверен. Перевязки он боится больше, чем полиции.

— Вы почти уверены…

— Почти. Совсем без риска бывает только на кладбище.

Он повернул чашку ручкой к себе.

— Хорошо. Только из сейфа не выносите ничего, ни листа. Смотреть, читать, запоминать — можно. Если что-то стоит переписать, переписывайте, но чтобы бумага легла на то