Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Записку я оставил, как всегда. Лист с пароходами лежал у меня во внутреннем кармане, и по дороге домой я разок проверил, там ли он. Дело вышло напряженное, адреналин в теле прямо-таки кипел. Но масоны — вроде бы не якудза, головы провинившимся не режут.

Хотя кто их знает. Может, замуровывают живьем в стену. Вольные каменщики, как-никак.

Беседин прочел список дважды. Первый раз быстро, пробежал глазами, второй медленно, водя пальцем.

— Это они, — сказал он. — Пароходы, с одним из которых хотят договориться. Пароход и за ним хозяин. Все мелкие, все на Балтике, все берут сборный груз и ходят, куда заплатят. Вычеркнутые это те, кто не подошел. Отказал, запросил лишнего, или к нему не смогли подступиться.

Он ткнул пальцем в одну строчку.

— А этот, кажется, просто утонул. Осенью, у Гангута. Наверняка по памяти не скажу, но вроде так.

— Зачем им такой огромный список?

— Ну, как… Оружие в чемодане не привезешь, доктор. Нужен пароход, и такой, где хозяин и капитан либо знают, что везут, либо их можно использовать, как говорится, «втемную». Кто согласится везти винтовки в столицу в разгар войны? Мягко говоря, не всякий. Отсюда список. Они перебирают.

Он положил лист на стол.

— А беда в том, что с кем они в конце концов сговорятся, а какой пароход и откуда он пойдет, неизвестно. У них тридцать вариантов, а со временем может стать и больше.

Он замолчал. За соседним столиком два студента спорили о чем-то своем.

Я смотрел на список и вдруг подумал о человеке, который до января предлагал услуги Гапону.

— Алексей Сергеевич. А если кандидат будет один?

— Что значит один?

— Я знаю того, кто согласится. Не «может быть», а точно. Он не боится ни полиции, ни жандармов, потому что торговался с Гапоном. Деньги он любит больше всего на свете. Вы сами говорили: корысть чистая, как спирт.

Беседин посмотрел на меня.

— Мельгунов.

— У него пароход. Графский. Он им распоряжается целиком, вплоть до фрахтов. Гривцов говорил так.

— Вы предлагаете вписать его в список.

— Тайком. Тридцатым. Записки там разными почерками. Одной больше, одной меньше. Кольчугин не вспомнит, кто ее принес.

Беседин откинулся на стуле и стал крутить головой из стороны в сторону.

— Интересно, — сказал он. — Интересно. А остальных… — Он подумал. — А остальных мы напугаем. Или устроим так, чтобы они отпали сами. И у Кольчугина останется один кандидат. Тот, которого мы держим за все места одновременно, ха. Пароход знаем, хозяина знаем, порт знаем. Идеально.

— Мне нужно знать, как называется пароход и как называется контора. Точно, как на вывеске. Иначе записку не сделать.

— Это мы сделаем прямо сейчас. Подождите меня здесь.

Он надел шляпу и вышел. Через окно я видел, как он перешел Литейный и скрылся за углом. Он вернулся через пять минут, повесил шляпу на крючок и сел.

— Сейчас принесут.

Но сначала принесли еще кофе. Мы пили и говорили о чем-то постороннем. Он спросил про Павлова, правда ли, что тот постоянно кричит, и я сказал, что правда. Он рассказал, что в молодости хотел в медицинскую академию, но не любил латынь и передумал.

Через полчаса вошел молодой человек в штатском пальто, в котелке, с усиками. Пальто ему не помогало: спину он держал, как в строю. Он подошел, поклонился Беседину, подал сложенный листок и вышел, не сказав ни слова и не посмотрев на меня.

Беседин развернул листок, прочитал, затем положил передо мной.

«Батурин и К°. Пароходная и экспедиторская контора. Санкт-Петербург». Контора на Васильевском, на набережной, во втором этаже. Пароход «Северный берег», грузовой, около восьмисот тонн, экипаж двенадцать человек, три пассажирские каюты. Приписан к Петербургскому порту. Ходит Петербург, Ревель, Гельсингфорс, Стокгольм. Распорядитель по пароходу мещанин Мельгунов Аркадий Степанович.

— Видите, — сказал Беседин, — как все просто.

Вечером я сделал записку. Не дома, потому что дома не было образца почерка, а прямо в кабинете у Кольчугина, когда он заснул. Сейф открылся с первого раза: два, девять, шесть. Пароль мне был уже известен.

Печатные буквы, без нажима, чуть косые влево, четвертушка серой писчей бумаги, оборванная по линейке. Оторвал четвертушку по краю папки, чтобы край вышел похожим, и написал карандашом из своего кармана. «Северный берег». Ниже: «Батурин и К°, парох. и эксп. контора, С.-Петербург, Васильевский остр.». Потом «расп. Мельгунов». Сокращать я стал так, как сокращал тот, карандашный: у него было «парох. общ.» и «Гельсингф.».

Получилось похоже. Не одинаково, но похоже, а никто не будет сличать записки в сейфе под лупой. Я вложил ее в середину пачки, между вычеркнутой «Вегой» и невычеркнутой «Эстонией», сколол булавкой, положил под письма и завязал тесемки.

Дверца стукнула. Кольчугин спал.

…Перевязки я делал еще неделю с лишним, каждый вечер, потом через день. Ложе затягивалось, как ему и положено: сначала розовая пленка по краям, потом по всей площади, потом она стала плотнее и перестала блестеть. Я велел беречь палец от ушибов и от грязи. Ноготь пойдет от корня, тонкий, и месяца два будет выглядеть некрасиво.

— Не болит, — сказал Кольчугин в тот вечер. Он держал руку перед собой и трогал палец другой рукой. — Я стучу по нему. Я его мочил в холодной воде. Вы понимаете, что это?

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Чтобы понять, надо почувствовать!

Веронал он бросил через несколько дней, зато начал разговаривать. Много и каждый вечер. Нередко повторяясь. Говорил так много, что хотелось ему предложить снотворного.

Про то, что дом гниет и его не починить. Что все, кто хочет обойтись без крови, обманывают себя, потому что кровь идет и так, каждый день, только не в газетах. Что жалеть отдельного человека, когда гибнет сто миллионов, это не милосердие, а трусость. Что во Франции это поняли сто с лишним лет назад и что там до сих пор живут на том, что тогда поняли. Он говорил хорошо, не повышая голоса, и я кивал в нужных местах. Иногда он спрашивал, что я об этом думаю, и я отвечал, что видел много крови и что порядок, который льет ее зря, мне не нравится. Это было правдой, а больше он и не спрашивал.

Днем я сдавал. Академия