Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Перечитал. Вышло описание неплохого средства с четко очерченными границами, и это как раз то, что в журнале читают, а не пролистывают.

Веденский зашел в седьмом часу, уже в пальто, и увидел бумаги на подоконнике.

— Что это у вас?

— Статья. О зеленке.

Он снял пальто, сел на табурет и стал читать.

— Это надо печатать, — сказал он. — Немедленно.

— Надо. Только под чьим именем? Я пока не врач, Борис Михайлович. Палатный надзиратель. Статью надзирателя о лечении ран в «Русском враче» не напечатают, даже если она хорошая.

Он посмотрел на меня.

— Вы хотите, чтобы я…

— Хочу. Как с дыхательным методом. Соавторство. Наблюдения велись в лечебнице, где вы ординатор. Вы их видели с осени. Вы будете эту статью защищать, когда ее станут разбирать, а разбирать будут. У меня к тому времени, может быть, будет диплом, а может быть, и нет.

Веденский покраснел.

— Это ваша работа. Целиком.

— Моя. Никто этого у меня не отнимет, а если отнимет, я переживу. Мне нужно, чтобы статья вышла. Ей нужна фамилия врача. Так что не спорьте.

Он не спорил долго. Человек он вдумчивый, и спорить с ним легко: доводы он слушал.

Можно было подождать до конца испытаний, месяц или полтора, и подать статью уже от лекаря Дмитриева. Но мне было не жалко. Денег с нее не будет, тут я иллюзий не имел. Краситель продается в любой красильне. Привилегия бесполезна: вещество известно, а способ очистки перекристаллизацией известен тем более. А Веденский хороший человек, и с ним я работаю каждый день. Даже если считать совсем прагматически, его благодарность стоит дороже одной фамилии над статьей. Поделим известность на двоих, если, конечно, будет что тут делить.

— Куда подавать? — спросил он.

— В «Русский врач», Владиславлев нас помнит.

Я приписал в конце, перед фамилиями, отдельную строку, которая Беликову должна была понравиться: наблюдения произведены в Городской лечебнице на Тверской улице.

…Письмо принесли через полчаса, когда мы закончили со статьей. Григорий Иванович заглянул в дверь и сказал, что посыльный, к Вадиму Александровичу, ждет ответа.

Конверт был хороший, плотный, адрес написан крупно, размашисто, не тем почерком, что у Дорна. Михаил Борисович Кольчугин просил Вадима Александровича, если тот свободен, быть у него сегодня вечером в восемь часов, для разговора. Сергиевская, дом такой-то, квартира такая-то. Ответ с посыльным.

Быстро. Три дня, как меня приняли, и сразу домой, для разговора. Беседин говорил: неизбежно обратится. Я не думал, что так скоро.

На обороте письма я написал, что буду, и отдал Григорию Ивановичу для посыльного.

Дом на Сергиевской был из тех, где живут люди, у которых с деньгами все давно решено. Швейцар с бакенбардами, лестница с ковром, электрический свет на каждой площадке. Во втором этаже дверь открыл слуга, пожилой, в сюртуке, без ливреи, взял пальто и провел меня через две комнаты в кабинет.

Кабинет — большой, в два окна, с высокими книжными шкафами по стенам, с кожаными креслами и с письменным столом, на котором горела лампа и лежали бумаги, много, стопками. В углу, между окном и шкафом, стоял сейф. Темно-зеленый, тяжелый, выше меня, и на дверце вместо замочной скважины я успел заметить два ряда кнопок. Больше я заметить не успел: Кольчугин встал мне навстречу.

— Вадим Александрович. Хорошо, что пришли. Садитесь.

Он был в домашнем сюртуке. Без запона выглядел проще. Юрист с усталым лицом, каких много. Правую руку он держал так же, у груди, и пожал мою левой, не извиняясь, как человек, который давно перестал за это извиняться.

— Здесь мы не в ложе, — сказал он. — Тут я Михаил Борисович, вы Вадим Александрович, и говорить можно свободно. Коньяк, чай?

— Чай.

Слуга принес чай и вышел, и я заметил, что дверь за собой он закрыл плотно, а сам Кольчугин, пока слуга был в комнате, не сказал ни слова.

— Егор, — сказал он, когда дверь закрылась. — Служит у меня двенадцать лет. Сюда без моего слова не входит. Никто не входит. Это единственная комната в доме, где я могу быть уверен, что меня не слушают.

Он спросил про войну, причем с интересом: как в Харбине, что говорят офицеры, правда ли, что армия отходила без приказа. Я отвечал, он слушал, кивал и один раз сказал «так я и думал».

— Вот вы это видели своими глазами, — сказал он потом. — А здесь в Петербурге это читают в газетах, и то не во всех. И продолжают верить, что порядок можно поправить. Прошение подать. Земский собор собрать. Дать конституцию, как в Японии, и все наладится.

Он вздохнул.

— Поправить нельзя, Вадим Александрович. Дом сгнил. Не крыша протекает, а балки труха. Такой дом не ремонтируют. Его ломают, и на его месте ставят новый. А ломать без пыли не бывает. И без жертв не бывает. Кто этого боится, пусть сидит дома и пишет письма в редакцию. Мы с вами, я думаю, не из таких.

— Я видел много крови, — сказал я. — И порядок, который ее проливает зря, никуда не годится. С этим я спорить не буду.

— Не будете. Потому что спорить с этим невозможно. — Он поставил чашку. — Врачи вообще люди трезвые. Они знают, что если не резать, больной умрет. Остальным это надо объяснять, и они все равно не понимают.

Я кивнул. Соглашаться с ним было легко, потому что первая половина того, что он говорил, была правдой, а вторую он не договаривал. Я сидел, пил чай и время от времени говорил «да», «пожалуй» и «это так», и он, кажется, был доволен. Ему нужен был не спорщик, а слушатель.

Потом он замолчал и посмотрел на свою правую руку так, как смотрят на постороннюю вещь.

— Я вас позвал не для этого, — сказал он. — Вернее, не только. Дорн сказал, что вы делаете операции, каких никто не делает. Не знаю, правда ли. Но у меня есть рука, которую смотрело множество врачей, и ни один не помог. Посмотрите и вы. Хуже не будет.

Он положил руку на стол под лампу, ладонью вверх, и я подвинулся ближе.

То, что было видно издалека, вблизи стало только яснее. Под кожей ладони, от середины к безымянному