Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Бедные соседи, подумал я. Если в масоны принимают часто, тяжело им приходится.

Шли мы по кругу. Широкому, шагов в сорок. Я старался не спешить и ставить ногу с носка. Смысл я понимал, читал когда-то: хаос, беспорядок, из которого человек выходит к свету. Но понимать смысл и не свернуть себе ногу о табурет или что там еще подкладывают на пути — разные вещи.

Круг кончился там же, где начался, потому что голос с дикцией спросил снова:

— Кто идет?

— Ищущий. Он прошел первый путь.

— Пусть очистится.

Мне взяли руки и опустили их в ледяную воду. Держали долго, пальцы занемели. Затем вытерли руки полотенцем. Грохот к тому времени стал тише, били уже не со всех сторон, а с одной, и не так усердно.

А может, это соседи стучат в потолок. Товарищи масоны, нельзя ли потише.

Второй круг был легче. Табуретов не было, была только веревка, один раз, и я даже не споткнулся. Дорн вел молча.

— Кто идет?

— Ищущий. Он прошел второй путь.

— Пусть испытается огнем.

К лицу поднесли что-то горячее. Свеча или факел. Потом убрали. Стук почти прекратился, только где-то далеко кто-то один продолжал постукивать, все медленнее и медленнее, и наконец замолчал совсем. Стало тихо. Третий круг мы прошли в этой тишине, и на нем уже не было ничего: ни веревки, ни табуретов. Скукотища.

Меня остановили. Дорн отпустил локоть.

— Ищущий, — сказал голос с дикцией. Теперь он был совсем близко, впереди. — Ты прошел путь от беспорядка к покою. Хочешь ли ты идти дальше?

— Хочу.

— Дайте ему чашу.

В руки мне вложили чашу, глиняную, тяжелую, наполненную до половины. Я сделал глоток. Вода. Обычная. Чашу взяли и через секунду вернули. Я отпил снова. Горечь. Полынь, наверное.

— Ты дал слово идти, — сказал голос. — Первый глоток был легок. Второй горек. Готов ли ты отвечать за данное слово, если последствия окажутся горше, чем ты ожидал?

— Готов.

Молчание. Пол поскрипывал. Потом заговорил другой голос, справа, старше и суше.

— Если брат потребует от тебя поступка, противного твоей совести, что ты выберешь: повиновение или совесть?

— Совесть.

— Подведите его к алтарю, — сказал голос с дикцией.

Меня подвели на несколько шагов. Правую руку взяли и положили на что-то: книга, переплет с тиснением, и поверх нее холодный металл, две ножки, сходящиеся углом — циркуль.

Кто-то говорил, а я повторял за ним. Хранить в тайне все, что увижу и услышу в ложе. Не открывать имен братьев. Не употреблять знания, полученного здесь, во вред кому-либо из братьев и во вред делу ложи. Помогать брату в нужде. В конце речь зашла о том, что со мной будет, если нарушу клятву.

Ничего хорошего, если коротко.

— Снимите повязку.

Дорн развязал узел.

Зал оказался большой, две комнаты с разобранной перегородкой, окна закрыты темными шторами. Горело несколько ламп на стенах и еще три на столе передо мной. На нем лежала книга, на которой только что лежала моя рука, и циркуль поверх нее. Вокруг, вдоль стен, стояли люди. Человек тридцать, даже больше. Все в темных сюртуках, с белыми передниками из тонкой кожи, надетыми поверх, как у мастеровых, только чистых.

За столом, лицом ко мне, стоял человек лет сорока пяти. Среднего роста, плотный в плечах, с черными волосами, зачесанными назад, с проседью, с аккуратно подстриженной бородой. Лицо умное, немного тяжелое, с крупным носом. Он смотрел на меня, не улыбаясь, и я понял, что голос с дикцией был его. Кольчугин собственной персоной.

— Брат Дмитриев, — сказал он. — Ложа «Полярная звезда» приняла вас в число своих учеников. Примите знак ученика.

Он взял со стола белый запон, простой, без украшений, и подал мне. Дорн помог завязать. Потом Кольчугин положил передо мной две пары белых перчаток.

— Одна пара ваша. Вторую вы вручите женщине, которую более всего уважаете.

Я взял перчатки. Вторая пара была маленькая, женская. Аня, неудобно об этом говорить, но ты теперь жена масона.

— Займите место среди учеников. На северной стороне. Ученик слушает и смотрит. Слова ученику не дают, пока он не научился слушать.

Дорн подвел меня к стульям у левой стены, где сидели пятеро, все моложе остальных в зале, и я сел с краю. Люди у стен тоже стали садиться. Обряд кончился.

— Братья, — сказал Кольчугин, когда все сели. — Обряд принятия завершен. Ложа продолжает работы в первом градусе. Слово для зодческой работы предоставляется брату Павлу Норскому.

Из ряда напротив поднялся высокий худой человек лет под сорок, с бледным лицом, длинными пальцами и немного нервной манерой держаться. Он вышел к столу, положил на него рукопись, разгладил ее ладонью и заговорил негромко, поставленным голосом, как читают лекцию в аудитории. Сосед слева, молодой, с редкой бородкой, наклонился ко мне и прошептал, что это приват-доцент, философия права.

Название у работы было длинное: о личности и общественном целом, имеет ли человек право противиться общей пользе.

Человек, говорил он, ничего не создал сам. Ни языка, на котором говорит. Ни знаний, которыми пользуется, они накоплены до него. Ни дорог, ни городов, ни законов, ни армии, которая его защищает, ни школ, ни больниц. Все это ему дано. Он родился в готовое и пользуется готовым. Поэтому мысль о совершенно независимой личности ложна с самого начала. Личность существует благодаря обществу, а раз так, она ему должна.

Я слушал и смотрел на Кольчугина. Он неподвижно сидел во главе стола.

Норский продолжал. Общество, сказал он, постоянно требует жертв, и мы все это признаем. Солдата посылают на войну, не спрашивая. Заразного больного запирают в бараке против его воли. Собственность отбирают под дорогу. Налоги берут силой. Преступника лишают свободы. Значит, общество давно решило, что свобода одного, а иногда и жизнь, могут быть ограничены ради безопасности многих. Об этом даже не спорят. Спорят только о том, где граница.

Здесь он сделал паузу, и я понял, что дальше начнется то, ради чего он вышел.

В спокойные времена, продолжал он, граница проходит там, где ее провел закон, и это разумно. Но бывают времена не спокойные: война, революция, гибель страны. В такие времена обычные нравственные правила перестают быть применимыми, потому что они рассчитаны на другой ход вещей. Если гибель одного спасает сотню, то требование его согласия становится не уважением к