Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Станислав третьей степени. Пожалован тем же указом. Насколько я знаю, он тоже дает.

— Дает. — Он сделал пометку. — Но дело строить будем на Анне второй степени, она старше. Станислава впишем. В определении будут названы оба, чтобы потом никто не спрашивал, отчего один пропущен. У нас спрашивают.

Он взял подлинники грамот и стал сверять их с копиями Красного Креста. Сверил. Потом отложил в сторону паспортную книжку и обе грамоты, отдельной стопкой, и подвинул ее ко мне.

— Это вам. Остальное останется в деле.

— Теперь мне следует явиться к губернскому предводителю дворянства? — спросил я.

Он посмотрел на меня с некоторым интересом, как смотрят на человека, который выучил слово, но не знает, что оно значит.

— Не следует. Никуда больше обращаться не надо. Сначала департамент вынесет определение. В родословную книгу вас не внесут, дворянство личное, а книга для потомственных. После определения сведения могут быть сообщены губернским учреждениям, это делается по установленному порядку, без вашего участия. Если захотите, потом сами представите свидетельство в петербургское дворянское депутатское собрание, для местного учета. Захотите, не захотите, дело ваше. Предводитель вам не нужен. Он ничего не решает и отказать не может в том, что вам уже принадлежит.

— Понял.

— Ваша расписка. — Он подал мне копию. — По этому номеру справляться. Думаю, не раньше чем через две недели, потому что теперь будут запросы. В Капитул орденов, о действительности пожалования. В Главное управление Красного Креста, о службе. Две недели. Или три.

— Спасибо.

— Не за что. Следующий.

Я вышел в коридор с расписанным листом в руке. Господин в пальто посмотрел на меня с ненавистью.

Домой я вернулся в шестом часу, положил лист на стол перед Аней и сел напротив. Она посмотрела на него, потом на меня, потом опять на него. Копия моего прошения, на обороте перечень приложений, в углу число, номер, подпись и лиловый оттиск штемпеля, слегка смазанный.

— И все?

— Все. Скорее всего через две недели будет свидетельство.

Семён принес самовар и не удержался.

— Значит, Вадим Александрович, теперь как? Ваше благородие?

— Вроде того! — засмеялся я.

А затем принесли записку от Дорна. Ложа рассмотрела мою кандидатуру. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева быть завтра в девять часов вечера на Кирочной, дом такой-то, квартира такая-то, спросить его. Судя по всему, не отказ. Если б отказали, не звали б к себе в гости.

Так. Теперь я не только дворянин, но и масон. Столько счастья в один день, с ума сойти, усмехнулся я. Визитку что ли заказать, с мастерком и треугольником.

Дом на Кирочной был из новых, с лифтом, который не работал, и с шикарной лестницей, по которой было приятно подняться и на четвертый этаж. Браунинг я оставил дома. Чуть ли не в первый раз за все время в Петербурге я вышел на улицу без него, и карман казался мне неприятно пустым. Но показывать этим людям, что доктор Дмитриев ходит по городу с пистолетом, незачем. Пойдут расспросы, чего я опасаюсь.

Дверь открыл сам Дорн. Без лакея. В темном сюртуке, застегнутом наглухо, с тем же гладким спокойным лицом.

— Вы точны. Прошу.

Он взял у меня пальто и повесил сам. Потом протянул руку ладонью вверх.

— Часы. Кольцо, если есть. Деньги, ключи, все металлическое. Вам вернут.

Я отдал ключи, часы и мелочь из жилетного кармана, снял кольцо. Он положил все в шкатулку на столике в передней и запер ее.

— Идемте.

Он повел меня узким коридором мимо запертых дверей. Квартира была большая и, судя по коридору, шла чуть ли не вокруг всего двора. В конце Дорн открыл низкую дверь и пропустил меня вперед.

— Здесь вы побудете один. Прочтите, что написано, ответьте, что спрошено, подпишите. Не торопитесь. За вами придут.

Дверь закрылась.

Комната была совсем маленькая, шага четыре на три, и вся, от пола до потолка, обита черным сукном. Окно отсутствовало или его тоже завесили. На столе посередине горела лампа, небольшая, керосиновая, с прикрученным фитилем, и в ее свете виднелся череп. Настоящий, не гипсовый, пожелтевший, без нижней челюсти, с хорошо сохранившимися зубами верхнего ряда. Рядом стояли песочные часы, уже перевернутые, с песком, идущим вниз. Кусок хлеба на тарелке. Стакан воды. Небольшое зеркало на подставке, в котором я увидел свою физиономию, желтую от лампы. На стене, напротив стула, на черном сукне белыми буквами написано: «Если любопытство привело тебя сюда, уйди».

Любопытство меня сюда не приводило. Меня сюда привел Беседин. Поэтому я с полным на то правом сел за стол.

На нем лежал лист бумаги, перо, чернильница. На листе три вопроса, написанные тем же почерком, что и записка. Что человек должен самому себе. Что он должен другим людям. Что он готов оставить после себя.

Песок тем временем сыпался. Как же отвечать.

Самому себе, написал я, человек должен не врать. Хотя бы про то, что он умеет и чего не умеет. Врач, который врет себе, что умеет, убивает людей.

Другим людям он должен то, что умеет.

После себя он готов оставить дело, которое можно повторить без него.

Вроде складно и без особого пафоса. Наверное, это хорошо.

Подписал полным именем и отложил перо.

Песок досыпался до половины, когда дверь открылась. Дорн вошел один, взял лист, прочел, не меняясь в лице, и сложил.

— Ваше философическое завещание. Оно будет храниться в ложе. — Он достал из кармана черную повязку. — Теперь я завяжу вам глаза. С этой минуты вы ничего не видите и делаете только то, что вам говорят. Вопросов не задавайте. Отвечайте, когда спросят.

Он завязал ее узлом на затылке. Стало темно совсем. Он взял меня за локоть и повел.

Мы вышли в коридор, свернули, прошли еще куда-то, и по звуку шагов и по тому, как изменился воздух, я понял, что мы в большой комнате. Здесь были люди. Много. Они не разговаривали, но дышали, и пол под ними поскрипывал.

— Кто идет? — спросил голос впереди. Негромкий, с хорошей дикцией.

— Ищущий, — ответил Дорн. — Мирянин, желающий увидеть свет.

— Пусть идет.

Меня повели. Под ноги попало что-то тяжелое, я споткнулся, Дорн удержал за локоть. Дальше опять, деревянное, вроде табурета, потом что-то мягкое, потом натянутая на высоте колена веревка. И грохот. Справа и слева, со всех сторон, били