Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Будем добиваться.

В полдень принесли очередное письмо. Хорошая бумага, конверт с подкладкой, почерк чистый, без нажима, сразу видно, что человек пишет много. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева пожаловать сегодня в семь часов вечера на Пантелеймоновскую, в такой-то дом, квартиру такую-то, для беседы. Если час неудобен, просит назначить свой.

Я написал на обороте визитной карточки, что буду, и отдал посыльному, который ждал внизу.

Дом на Пантелеймоновской оказался хороший, с зеркалом на лестнице и с ковром до третьего этажа. Дверь открыл лакей, взял пальто и провел в кабинет.

Дорн встал из-за стола. Плотный, чисто выбритый, светловолосый, с проседью на висках, лицо гладкое и спокойное. Руки он держал сложенными перед собой. Говорил негромко.

— Прошу. Садитесь.

Кабинет был из тех, где ничего лишнего: стол, два кресла, шкаф с книгами, на столе лампа под зеленым абажуром и ни одной бумаги.

— Вас рекомендовали в нашу ложу, — сказал он. — Вам это известно?

— Известно. Я просил об этом.

— Почему?

Разумеется, я ждал этого вопроса. И все-таки помолчал, как будто подбираю слова.

— Я врач, — сказал я. — На столе передо мной лежит человек, и я не знаю, кто он. Чин, сословие, вера, деньги остаются за дверью. Там все равны, и никто с этим не спорит. Я к этому привык. А потом я выхожу за дверь, и там опять чины, сословия и все остальное. Там человека ценят не за то, что он есть, а за то, что у него написано в бумаге. Мне сказали, что есть общество, где людей ценят по-другому. Где за одним столом сидят люди разных вер и разных сословий и говорят свободно, и цель у них — становиться лучше. И тогда, может быть, станет лучше и остальное. Если это так, я хочу там быть. Если нет, скажите сейчас, и я не буду отнимать у вас время.

Дорн слушал, не перебивая и не меняясь в лице.

— Это так, — сказал он. — По крайней мере, мы к этому стремимся. Вы веруете?

— В Бога верую. В обряды меньше.

— Это не помеха. Вы служили на войне.

— Врачом отряда, потом заведовал отделением в Харбине.

— Женаты.

— Да.

— Против воли ее отца, насколько я знаю.

— Против. Он оспаривал брак. Меня по его жалобе брали под стражу. Дело прекращено.

— Это тоже не помеха. Скорее наоборот. — Он немного подвинул лампу. — Теперь я задам вопрос, который задаю всем, и прошу ответить на него прямо. Связаны ли вы с полицией или с жандармским корпусом? В любом качестве.

Он смотрел мне в лицо, как обещал Леснов.

— Нет, — сказал я.

Ни один мускул у меня не дрогнул. Мысленно я погрустнел оттого, что в очередной раз приходится врать.

— Хорошо. — Дорн встал. — Ложа рассмотрит вашу кандидатуру и примет решение. Вас известят в ближайшее время. До того прошу никому о нашем разговоре не рассказывать.

— Само собой.

Он проводил меня до дверей кабинета и там остановился. Руки не подал. Видимо, до решения не полагалось.

— Спокойной ночи, господин Дмитриев.

— Спокойной ночи.

Лакей подал пальто, и я пошел домой.

* * *

Глава 22

В лечебнице за ночь ничего не случилось, и это уже было хорошо. Старик с крупозной пневмонией перевалил через кризис: под утро пропотел так, что Дарья Егоровна меняла ему белье дважды, температура упала, губы порозовели. Вино ему в ведомость все-таки вписали, и Баранов с утра ходил по коридору с таким видом, будто вино пили врачи. Швея после вскрытия флегмоны сидела в постели и ела, повязка почти сухая. Лебедев оперировал грыжу, Кулагин ассистировал, а мне досталась приемная: пьяный с рассеченной бровью, мальчишка с ожогом кисти от самовара.

Беликова я поймал в одиннадцатом часу, когда он поднялся к себе.

— Александр Павлович. Можно вас на два слова?

— Можно. Только сядьте.

Я сел. Кабинет у него был такой же, как всегда: стопки скорбных листов, ведомости, чернильница с засохшим краем. Он снял очки и стал их протирать, что означало готовность слушать.

— Дело не мое, а жены. Она хочет учиться. На врача, в Женском медицинском институте. Не через два года, а сейчас, и не осенью, а хотя бы с этой весны, хоть слушательницей. Ей семнадцать. Принимают с девятнадцати.

— Да, что-то такое я слышал.

— Я думал так. Подать документы на общем основании, как есть. Пусть откажут. А потом, с отказом на руках, искать ход через знакомых. Хотя бы будет ясно, с чем идти.

Беликов надел очки и скептически посмотрел на меня.

— Плохая мысль, Вадим Александрович. Даже очень.

— Почему?

— Потому что откажут. Не «может быть», а обязательно. Ей семнадцать, это в паспорте, и никакой секретарь не станет портить себе службу из-за одной девицы. Отказ будет письменный и ляжет в дело. И вот тут начинается разница. Пока отказа нет, всякий, кого вы попросите, просит за вас об исключении. После отказа ему придется просить об отмене. А это другая бумага, гораздо более сложная.

Он был прав.

— Тогда…

— Тогда идти сверху, а не снизу. — Он придвинул чернильницу, будто собирался писать. — Принц Ольденбургский.

— Думал об этом!

— При том, что он вам обещал. Помните? Разорвать бумагу о неблагонадежности, если вы побываете на войне. Вы побывали. Вернулись с двумя орденами, ваш аппарат испытан в деле. Такие люди помнят и тех, кому что-то обещали, и тех, кто их не подвел. У него нет никакой власти над институтом, но к его просьбе могут прислушаться.

— Он меня видел четверть часа. Несколько месяцев назад.

— Этого достаточно. — Беликов помолчал. — Аудиенцию я устрою. Не обещаю, что примет завтра, но на днях примет. Вам надо только явиться и попросить.

— Спасибо.

— А пока никаких документов никуда не подавайте.

Я согласился. Спорить было не с чем. В принципе, я и сам это знал, но хорошо, когда кто-то подтверждает твои мысли. Ане я решил пока ничего не говорить. Пока ничего не сделано, ничего не ясно, это делать незачем.

Домой к обеду я успел. Дверь открыл Семён, и по его лицу я понял, что что-то пришло.

— Казенное,