"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

этого обряда, столь непохожего на варварскую тяжесть шапки Мономаха. Впрочем, всё это перекрывала откровенная скука: затянувшаяся католическая процедура утомляла деятельного царя. Прикрыв зевок широкой ладонью, он бросил короткую реплику Меншикову, вызвав у того сдавленный смешок.

— Король Жан! — провозгласил архиепископ.

— Виват, король! — отозвались своды.

Наблюдая, как де Торси поднимается с колен, я отчетливо понимал: мой должник перестал существовать. Перед нами стоял легитимный монарх. Созданная нами политическая машина завелась, набрала обороты и теперь жила по своим законам, не требуя вмешательства конструктора.

Зеркальная галерея Версаля, напоминавшая декорации к фильму-катастрофе, слепила глаза великолепием. Местные мастера совершили логистическое чудо, восстановив локацию в рекордные сроки: пробоины в зеркалах исчезли, копоть на стенах скрылась под свежими гобеленами, а шрамы на паркете затянули толстыми персидскими коврами. Процентов тридцать, конечно сгорело так, что проще новый строить, но остальное подлатали знатно. Вместо едкой гари воздух теперь был плотно насыщен ароматами воска и духов. Русская армия паковала чемоданы, а Пётр давал финальный банкет.

Слившись с тенью массивной колонны, я наблюдал за происходящим в своем неизменном амплуа «Гришки». Сквозь гром музыки и звон бокалов прорывался пьяный смех: вчерашние смертельные враги — русские офицеры и французские дворяне — уничтожали шампанское на брудершафт, обмениваясь дружескими хлопками по плечам и коверкая слова в попытках найти общий язык. Окончание войны и колоссальное нервное истощение стерли старые обиды, оставив лишь пьянящее чувство выживания.

В центре композиции, на импровизированном троне, доминировал Пётр. Рядом с ним восседал наш «проект» — новоиспеченный король Жан I де Торси. Выглядел он вполне аутентично: дорогой камзол, властная осанка, отрепетированная снисходительная улыбка. Актер слишком быстро вжился в роль, и этот факт зажигал на моей внутренней приборной панели тревожные индикаторы.

Внезапно музыка оборвалась. Пётр поднялся во весь рост, мгновенно перетянув на себя внимание аудитории, и поднял кубок.

— Господа! — его голос, не переходя на крик, заполнил зал. — Мы пьем сегодня за мир, доставшийся нам дорогой ценой. Минувшая война стала для меня суровым учителем. Она показала, что виктории куются по разному, и под пушечную канонаду на полях сражений, и порой главная битва разворачивается в тишине кабинетов, в глубокой тени. В честь этой новой науки я, властью, данной мне Богом, учреждаю высший орден Российской империи — Орден Смирного Служения.

По рядам пробежал удивленный шепот, похожий на шелест сухой листвы.

— Награда эта, — продолжал царь, добавляя в голос металлических ноток, — минует героев шумных баталий, привыкших к блеску знамен. Она предназначена тем, кто действует в тени. Мы чествуем хитрость, стоящую целого полка, и ум, разящий вернее сабли. Этот орден — плата за жертвенность, о которой промолчат летописцы.

Каждое его слово, казалось, было адресовано лично мне, резонируя с моими собственными мыслями.

— Кавалеры ордена, — Пётр назидательно поднял палец, — получают земли и пожизненный пансион. Они обретают особый статус. Их слово при дворе отныне весит столько же, сколько слово фельдмаршала. Двери моих покоев открыты для них в любое время дня и ночи.

Денщик торжественно вынес на бархатной подушке регалии: три звезды из черненого серебра, в центре которых синим глазом горел рубин и одна звезда из золота с алым камнем.

— Первым, — провозгласил самодержец, — за мудрость и стойкость в дни великих испытаний награждается светлейший князь Александр Данилович Меншиков!

Светлейший, сияя ярче начищенного самовара, растерянно встал и подошел. Зал взорвался овациями, когда Пётр лично прикрепил звезду к его груди.

— Вторым, — продолжил царь, — за недремлющее око и безупречную службу, награждается полковник Андрей Иванович Ушаков!

Ушаков выдвинулся своей бесшумной походкой. Его лицо оставалось непроницаемой маской, правда в момент награждения уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Третьим, — в голосе Петра прозвучала теплота, — за беззаветную храбрость и преданность, перешагнувшую порог смерти, награждается полковник Василь Игнатьич Орлов!

Залившийся краской Орлов вышел к трону. Зал снова разразился аплодисментами.

Наградив их, Пётр замолчал. Его рука потянулась к последней звезде на подушке — самой крупной, обрамленной алмазной крошкой вокруг центрального рубина.

Сотни глаз следили за движением царской руки.

Взметнувшаяся над головой царя последняя звезда поймала фотонный поток сотен свечей, полыхнув ярким блеском. Зал накрыло тишиной.

— Но первым посмертным кавалером, — произнес Пётр, виртуозно модулируя голос с командного металла на трагический баритон, — становится тот, кто оплатил тайную службу на пределе своих сил. Тот, чья хитрость обеспечила наше выживание, а жертва — эту победу.

Где-то на периферии слышимости сдавленно всхлипнула женщина.

— Посмертно, — выдохнул царь. — Орденом Смирного Служения высшей степени награждается генерал Петр Алексеевич Смирнов.

Тишина стала абсолютной. Со своего места в толпе слуг я сканировал реакцию публики. Французы застыли с бокалами в руках, словно процессор не мог обработать входящие данные: русский монарх чуть ли не канонизировал того, кого здесь считали исчадием ада. Наши же безупречно отыгрывали свои партии.

Пётр монтировал меня на пьедестал. Трансформировал «чернокнижника», проклинаемого с амвонов, в национального героя-мученика, создавая несокрушимый миф для шепота в дворянских салонах и легенд у солдатских костров. А я, живой и функциональный, находясь в десяти шагах, присутствовал при собственной канонизации.

Мозг лихорадочно просчитывал мотивы, отбрасывая версию с сентиментальностью как несостоятельную. Пётр — прагматик до мозга костей, пустые жесты не в его стиле. Здесь просматривалась многоходовая комбинация.

Во-первых, царь наносил прицельный удар по внутренней оппозиции: старая боярская аристократия, ненавидящая выскочку-простолюдина, лишалась права на злорадство. Им придется публично скорбеть и ломать шапки перед памятью того, кого они мечтали вздернуть. Пётр ломал их гордыню через колено, заставляя лицемерить.

Во-вторых, это был четкий геополитический сигнал Версалю, транслируемый прямо в лицо местной знати: «Ваш дьявол — наш святой. Мы — иная цивилизация, с иными героями и базовыми настройками. Просто примите это».

Но главным, корневым мотивом была защита активов. Пётр выстраивал вокруг моих заводов, чертежей и Компании непробиваемый защитный кожух. Посягнуть на дело, начатое национальным героем и спасителем Отечества, теперь было равносильно святотатству. Царь ковал для моего наследия железобетонную юридическую и моральную броню.

Иного объяснения всему этому у меня не было.

— Князь Черкасский! — царский бас выдернул меня из размышлений.

Старый воевода выдвинулся вперед.

— Тебе, как первому воину Империи, — чеканил слова Пётр, — вручаю эту награду на вечное хранение. До момента, пока мы не воздвигнем ему достойный монумент на родине.

Звезду и грамоту Черкасский принял бережно, как принимают святыню или ядерный чемоданчик. Его поклон предназначался самой награде — памяти героя. В этот момент глубина замысла Петра раскрылась окончательно. Он назначил легенде авторизованных хранителей, самых уважаемых и самых неподкупных. Любая попытка усомниться в моей героической гибели теперь означала бы вызов