"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

другой. Разнести направляющие шире? Установка превратится в монструозную конструкцию, которую ни одна лошадь не сдвинет, а шасси «Бурлака» просто рассыплется. Поставить газоотводные щитки? Слишком сложно в изготовлении, слишком тяжело, да и металл прогорит после пары залпов.

Тупик. Изящная идея разбивалась о грубую физику реального мира.

Я мерил шагами земляной пол, бормоча проклятия, пока взгляд бессмысленно скользил по пляшущим теням на брезенте. Спасение пришло из полузабытых детских воспоминаний. В ушах, заглушая тишину шатра, зазвучал специфический, ни на что не похожий вой. Гвардейский миномет. «Катюша».

Нарастающий, леденящий душу скрежет: «Вжжжжж-вжжжжж-вжжжжж…».

Они не стартовали залпом! Ракеты сходили с направляющих каскадом, с крошечной, в доли секунды, задержкой. Одна за другой, словно костяшки домино. В детстве я считал это художественным эффектом, кинематографической условностью. Теперь же передо мной раскрылась вся гениальная простота инженерного замысла.

Этот микроскопический интервал — ключ ко всему. Он давал время газовому облаку предыдущей ракеты рассеяться, освобождая дорогу следующей. Каждый снаряд уходил в «чистое» небо, не испытывая возмущений от соседа.

Вот оно, преимущество попаданца. Мне не нужно изобретать велосипед годами, набивая шишки и хороня испытателей. Я знаю конечный результат, мне нужно лишь восстановить путь к нему, используя примитивные инструменты восемнадцатого века. К тому же, последовательный пуск решал еще одну критическую проблему — нагрузку на шасси. Вместо одного чудовищного удара отдачи, способного переломить оси телеги, конструкция примет серию коротких, вполне переносимых толчков.

Скомканный чертеж одновременного спуска полетел в угол, к грязным сапогам. Я снова склонился над столом, лихорадочно соображая, как реализовать этот принцип здесь и сейчас. Никакой электроники, никаких реле времени. Только чистая механика.

Вал с кулачками? Если вращать его вручную — дрогнет рука солдата, собьется темп. Нужна автоматика. Взгляд упал на карманные часы. Анкерный механизм. Храповик. Зубчатое колесо и «собачка», позволяющая пружине разворачиваться дозированно, щелчок за щелчком.

Уголь вновь заплясал по бумаге, рождая новый механизм. Единый рычаг теперь не бил по капсюлям, а взводил мощную спиральную пружину — благо, часовых дел мастера в Европе есть отменные. Высвобождаясь, пружина начинала вращать вал с единственным кулачком-эксцентриком. И этот кулачок, совершая оборот за оборотом, последовательно нажимал на спусковые крючки каждого из шестнадцати стволов.

А чтобы вал не раскрутился мгновенно, превратив стрельбу в хаос, на ось я насадил простейший центробежный регулятор с раздвижными грузиками — прообраз того, что позже прославит Уатта. Меняешь вес грузиков — меняешь интервал между выстрелами.

Элегантно и надежно. А, что самое главное, ремонтопригодно в любой полковой кузнице.

Отложив источившийся огрызок угля, я потянулся, разгоняя застоявшуюся кровь. Руки по локоть были в черной пыли, словно у кочегара, огарок свечи чадил, наполняя выстывший шатер запахом горелого сала, зато физический дискомфорт сейчас не имел никакого значения. На столе лежал готовый проект. Решение, найденное на стыке эпох: знания будущего, воплощенные в железе и дереве прошлого.

С рассветом лагерь онемел. Привычная какофония — лязг металла, ржание лошадей, перебранки каптенармусов — растворилась. По личному приказу государя все работы встали. Армия прощалась со своим генералом.

Втиснутый в заднюю шеренгу Преображенского полка, зажатый между локтями двух рослых гренадеров, я идеально сливался с серой массой. Никому и дела не было до сутулого толмача Гришки — «пустого места» из свиты Светлейшего. Меншиков сработал на совесть: облезлый парик, обильно присыпанный дешевой пудрой, и заношенный, пахнущий плесенью плащ превращали меня в невидимку. Иронично до дрожи: стоять зрителем в партере на собственной панихиде.

Центр плаца занимал наскоро сколоченный катафалк. На нем возвышался гроб, обитый черным бархатом. Пустой, разумеется, но от этого не менее зловещий. На крышке сиротливо лежали моя шпага и какая-то треуголка со сбитым плюмажем — единственные «тела», удостоившиеся погребения. Вокруг замерло живое каре: русские, французы, швейцарцы. Знамена клонились к земле, барабаны, обтянутые черным крепом, молчали.

Я скользил взглядом по лицам гвардейцев, с кем месил грязь на маршах и кого вытаскивал из огненных мешков. Сейчас они напоминали статуи. У самого гроба застыл Нартов. Живое, подвижное лицо механика превратилось в серую, безжизненную маску. В его глазах, устремленных на бархатную крышку, читалась такая бездна вины, что у меня внутри что-то оборвалось. Да что ж такое…

Скрип тяжелых ботфортов разрезал тишину. К катафалку приближался Петр. Никакого золота и лент — простой зеленый мундир преображенца, запыленный, скромный. Остановившись у гроба, он долго молчал, гипнотизируя взглядом лежащее оружие.

Первые слова царя прозвучали шепотом, но в тишине площади этот хриплый баритон услышали все.

— Красиво брехать не обучен, — Петр говорил, глядя в пустоту над головами солдат. — Не учили. Строить умею. Корабли водить умею. Воевать… — его пальцы сжали эфес моей шпаги. — И он умел. Лучше многих.

Он резко вскинул голову, обводя строй горящим взглядом.

— Донесли мне, что погиб он как герой. Спасти из пора хотел самого Дофина. Брехня. Не был он героем. Инженером он был. Другом моим был.

Слово «друг» он выплюнул с таким надрывом, что по спине пробежал мороз. Актерская игра перешла в ту плоскость, где ложь становится правдой.

— Убили его, — голос Петра набирал мощь, раскатываясь над плацем подобно грому. — Убили подло. В спину. Те, кто боится не штыка нашего, а ума нашего. Убили тем, что натравили против нас Дофина. Иначе и не было бы всего этого.

Петр махнул головой в сторону пепелищ Версаля. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, он схватил шпагу. Сталь свистнула, рассекая воздух.

— Клянусь здесь, над гробом брата моего! — рев царя заставил вздрогнуть даже бывалых ветеранов. — Найду иуд. Всю Европу вверх дном переверну, но достану тех, кто Дофина одурманил и тем самым моего брата Смирнова убил. И заплатят они. Кровью своей заплатят!

С размаху он вонзил клинок в деревянную крышку гроба. Шпага вошла глубоко, вибрируя, как живая.

— За генерала Смирнова!

Ответный рев тысяч глоток будто качнул небо.

Стоя в этой беснующейся толпе, я чувствовал себя манипулятором, дергающим за нитки живых людей. И все же рассудок фиксировал, что это было необходимо. Жертва фигуры ради выигрыша партии.

Петр вдруг осекся, закрыл лицо широкой ладонью, и его могучие плечи заходили ходуном. По рядам прокатился сочувственный вздох — армия видела императора, раздавленного горем.

Меня же пробил холодный пот. Я слишком хорошо знал эти конвульсии!

Царь не рыдал, он давился смехом. Абсурдность ситуации, комизм похорон живого человека накрыли его с головой. Этот великий скоморох балансировал на грани провала. Еще секунда — и вместо скорби площадь услышит гомерический хохот, и тогда конец всей этой политике.

Но он справился. Опустив руку, Петр вновь явил миру