"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

преданный Петру. И снова та же «проблема». Его преданность имеет конкретный адрес — царь. Идеальный гвардеец выполнит приказ государя, даже если этот приказ будет гласить: «Арестовать Смирнова».

Выйдя из душного, пропитанного винными парами шатра, я вдохнул холодный ночной воздух. Мысли продолжали метаться, пока сапоги месили грязь в лабиринте между телегами и коновязями.

Кадровый голод душил. Мне нужен кто-то, еще не сделавший главную ставку в жизни. Молодой, голодный, амбициозный, но при этом обладающий гибким умом и здоровым цинизмом. Тот, для кого я стану не просто начальником, а единственным социальным лифтом, шансом вырваться из грязи. Где искать такого юнита? В гвардейских казармах? В пыльных приказных избах?

Готового кандидата не существовало. Вывод напрашивался сам собой. Выращивать с нуля, программировать лояльность шаг за шагом. Рано или поздно Петр или его преемники решат, что тень за троном стала слишком длинной и густой. И в этот момент мне понадобится тот, кто успеет подать сигнал тревоги.

Я вздохнул и вернулся в шатер. Пир набирал обороты, трансформируясь в настоящий разгул. Напряжение последних часов испарилось, уступив место пьяной эйфории. Петр снова стал тем неуемным, стихийным гигантом, которого боялась и боготворила половина Европы. Он хохотал так, что парусина шатра опасно натягивалась, травил соленые солдатские байки и, игнорируя этикет, лично наполнял кубки собутыльников. Меншиков, сменивший «траурный» парик на что-то более легкомысленное и растрепанное, не отставал, старательно подливая масла в огонь монаршего веселья. Даже Орлов размяк и теперь с жаром доказывал Ушакову превосходство сабельной рубки над штыковым боем, чертя пальцем схемы прямо в лужице пролитого вина.

Я же старался слиться с интерьером. В шатре, прогретом дыханием и хмельными парами, стало душно, как в перетопленной бане. Среди этого буйства плоти, вина и адреналина я ощущал себя инородным элементом.

— А представляешь, — Петр, перекрикивая гвалт, развернулся ко мне всем корпусом, сверкая шальными глазами, — что будет, когда правда-то вскроется? Хотел бы я видеть рожу нашего Нартова, когда ты ему новый чертеж подсунешь! Токарь наш от радости свой новый станок разберет до винтика и заново соберет!

— А Черкасский? — подхватил Меншиков, давясь смехом и расплескивая вино на камзол. — Старый хрыч тебя уже в лик святых записал! Мученик за веру и Отечество! Увидит живым — перекрестится и завопит, что это дьявольское наваждение!

— Не завопит, — голос Ушакова прозвучал отрезвляюще. Единственный из всех, он пил воду. — Князь сначала прикажет тебя арестовать, потом учинит допрос с пристрастием — на дыбе, чтоб наверняка, — дабы убедиться, что ты не самозванец. И лишь получив признание, перекрестится.

Шатёр взорвался хохотом. Я лишь криво ухмыльнулся, оценив его профессиональный юмор.

— А Брюс? — не унимался Данилыч. — Яков-то наш Вилимович? Этот чернокнижник сразу начнет высчитывать путь твоего воскрешения по звездам! Заявит, что все предвидел!

Они смеялись, смакуя реакцию друзей и соратников. В этом смехе пульсировала сама жизнь. Они праздновали двойную победу: мое чудесное спасение и предстоящий грандиозный розыгрыш, в котором весь двор останется в дураках. Опьяненные дерзостью и безнаказанностью, они чувствовали себя бессмертными.

Однако веселье оборвалось внезапно. Наполняя очередной кубок, Петр остановился. Улыбка сползла с лица, уступив место мрачности, которую я наблюдал утром на террасе. Он уставился на дрожащий огонек свечи.

— А вот кого жалко… — произнес он тихо. — Так это сына.

Внутри у меня все сжалось.

— Ему-то ведь не скажешь, — продолжил государь, не отрывая взгляда от огня. — А он, поди, убиваться будет. К тебе, Петруха, он прикипел, как репей к собачьему хвосту. Ты ему и за отца, и за наставника стал. Как бы глупостей не наделал с горя.

Слова Петра меня зацепили. Не подумал я о нем. Увлекшись своей блестящей партией, срежиссированной «смертью», спасением царя и всей этой европейской интригой, я допустил критическую ошибку. Я вычеркнул из уравнения Алексея. Того мальчишку, которого месяцами вытаскивал из болота апатии и ненависти, которому вправлял мозги, уча думать, считать, принимать решения.

Я хорошо запомнил реакцию самого Петра — человека-глыбы, с нервами из стальных тросов, которого известие о моей гибели обескуражило. Что же тогда произойдет с Алексеем? Психика юноши тонка и издергана, как перетянутая струна. Только найдя во мне точку опоры, наставника, возможно, единственного друга, он получит такой удар под дых.

Воображение тут же, без спроса, нарисовало схему катастрофы. Хрупкий каркас мировоззрения, который мы с таким трудом монтировали в сознании наследника, рухнет от одной новости. Все настройки, все калибровки характера — псу под хвост. Парень может снова уйти в глухую оборону, забаррикадироваться иконами, монахами и старыми обидами. Или, что еще хуже, станет легкой добычей для оппозиции.

Картинка стала почти осязаемой: боярские змеи, вьющиеся вокруг царевича, шепчущие яд в уши. «Видишь, государь-надежа, к чему приводят бесовские затеи отца? Сгинул твой хваленый учитель-еретик в огне, как и положено чернокнижнику. Остался ты один. Но мы здесь. Мы — за старую, истинную Русь…»

Да нет, он уже не вернется к такому. А вот лично возглавить армию для отомщения… Меня аж передернуло.

Холодный пот проступил на спине. Спасая собственную шкуру и судьбу военной кампании, я собственными руками заложил мину замедленного действия под фундамент Империи. Моя смерть — идеальный детонатор, способный взорвать Россию изнутри сразу после ухода Петра.

Мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты связи. Как передать весточку? Тайный знак? Шифр, понятный только нам двоим? Риск утечки зашкаливал. Любое письмо могут перехватить. Любой гонец — потенциальный предатель или болтун. Ушаков со своей тотальной слежкой способен организовать канал, но стопроцентной гарантии конфиденциальности не даст даже он. Просочись весть о моем «воскрешении» не в те уши — и вся сложная многоходовка рухнет карточным домиком.

Выхода не было. Я оказался заперт в клетке собственной гениальной легенды. Бессилие вызывало ярость. Спас всех, переиграл всех, но пропустил удар там, где было важнее всего устоять.

Утолив первый голод радостью победы и вином, Петр отправился спать, бросив мне через плечо, как кость:

— Приказ помнишь, змей. Чтоб к утру исполнил.

Меншиков и Ушаков растворились в ночи, отправившись проверять периметр и латать дыры в безопасности. Я остался один на один с Орловым и предстоящей экзекуцией.

— Ну что, командир, — вздохнул гвардеец, натягивая отсыревший плащ. — Идем «вдову» утешать?

— Идем, Василь.

Перспектива этого разговора вызывала фантомную зубную боль, но приказы царя обсуждению не подлежали.

Разбитые аллеи версальского парка тонули в вязкой темноте, лишь иногда разбавляемой серебристыми пятнами лунного света на сколах обезглавленных статуй. Лагерь затих, переваривая события безумного дня; тишину нарушали лишь редкое ржание коней да раскатистый храп кого-то из часовых. Орлов, шагавший на