"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Я выдохнул. Грандиозный спектакль, срежиссированный на костях моей прошлой жизни, удался.

Сумерки накрыли лагерь душным покрывалом. Напряжение дня сменилось оцепенением. В главном шатре, превращенном волей государя в поминальную залу, собрались избранные — верхушка командования, ближний круг и офицеры. И мне нашлось место, меншиковский толмач же — его свита.

Десятки толстых свечей чадили, отбрасывая на стены уродливые тени. Разговоры велись вполголоса, кубки поднимались молча, словно любой громкий звук мог оскорбить память «усопшего».

Мое место, согласно легенде о «толмаче Гришке», находилось у входа, среди столов для младших адъютантов и порученцев. Ушаков сработал чисто: никто из вельмож не удостаивал вниманием сутулую фигуру в дешевом камзоле. Неподалеку нависал глыбой Орлов, исполняющий роль негласного цербера. Рядом примостился Андрей Иванович Остерман — молодой вестфалец, чье включение в свиту было моей личной блажью.

За главным столом беседа текла вяло, спотыкаясь о неловкие паузы. Обсуждали депешу, доставленную взмыленным гонцом еще пополудни: «Крестовый поход» отменен официально. Папа Римский, проявив чудеса гибкости, отозвал свою буллу.

— Добились своего, ироды, — тяжелый серебряный кубок с грохотом врезался в дубовую столешницу, оставив на дереве глубокую вмятину. Темное вино выплеснулось. Лицо Петра исказилось. — Убили Петруху — и в кусты. Полагают, что дело сделано. Победили.

— Не просто полагают, мин херц, а уже, чай, бочки выкатывают, — подлил масла в огонь Меншиков, развалившийся в кресле с видом оскорбленной добродетели. — В Лондоне сейчас наверное салюты небо коптят. Мыслят так: без него мы — как без рук. Что ты теперь, государь, словно медведь, которому зубы выбили, порычишь тут во Франции, да и поползешь в свою берлогу раны лизать.

— Мы им устроим пляски, — процедил Пётр. — Такие пляски, что земля под ногами гореть будет. На их же костях станцуем.

Несмотря на браваду, в интонациях царя сквозила растерянность. Они привыкли опираться на мои решения, на мои «чудеса». А теперь, когда чудотворец официально мертв и сидит в двух шагах в драном парике, они напоминали слепых котят.

— Европа пребывает в иллюзии триумфа, — послышался тихий голос с характерным вестфальским акцентом.

Андрей Иванович Остерман, будущий вице-канцлер, а ныне скромный секретарь, вертел в тонких пальцах оловянную кружку. Хмель уже коснулся его рассудка, сняв привычные оковы осторожности, однако мыслил немец по-прежнему ясно. Говорил он формально Орлову, но его взгляд сверлил пространство.

— Они убеждены, что, устранив фигуру генерала Смирнова, выиграли. Что русский царь, увязнув во французском наследстве, потерял темп, ослаб, выпустил вожжи. Они пьют за победу, а я… — он сделал большой глоток, поморщившись от кислятины, — … я почему-то вижу наше поражение.

Орлов, до этого мрачно изучавший дно своей кружки, медленно повернул голову. Его бычий взгляд уперся в щуплого немца.

— Это с чего ж поражение, немец? — пророкотал он, набычившись. — Париж под нами. Французы нам в рот смотрят. Враг драпает, только пятки сверкают.

— Париж наш, бесспорно, — кивнул Остерман, не отводя глаз. — Но какова цена? Мы потеряли нечто важное, чем одного человека. Мы потеряли инерцию. Пока здесь будут делить должности и короновать нового монарха Вена и Лондон сделают то, чего не могли добиться пушками. Они выиграли время — самый ценный ресурс войны.

Я слушал молодого немца и понимал насколько он прав. Этот человек, сидящий рядом со мной, зрил в самый корень, озвучивая мои собственные, самые темные страхи.

Глава 19

Нечеловеческая геометрия Реймсского собора давила, спрессовывая пространство и время. Зажатый между двумя накрахмаленными служанками и обозником, источавшим убойный коктейль чеснока с перегаром, я с трудом сдерживал тошноту. Впрочем, инженерная профдеформация брала свое, переключая фокус внимания с запахов на конструкции. Вместо благоговейного трепета перед витражными ликами мозг автоматически рассчитывал вектора нагрузок на нервюры сводов и прикидывал химический состав стекла в свинцовых переплетах.

— Ишь ты, как складно сложили, — пробасил обозник, бесцеремонно работая локтем. — Камушек к камушку. У нас бы так избы рубили — цены б им не было.

В ответ я лишь хмыкнул. Там, где он видел аккуратную кладку, передо мной разворачивалась величественная задача по сопромату, решенная безымянным гением XII века. Здесь, среди древних камней, ощущение собственной инородности накрывало с головой.

Среди напудренной, утопающей в шелках французской знати русская делегация выглядела стаей медведей, вломившихся на изящную пасеку. На специальном помосте гранитной глыбой возвышался Пётр, облаченный в простой темно-зеленый мундир, лишенный всякой мишуры. Даже сидя, самодержец доминировал над пространством; в его неподвижной монументальности сквозило больше истинной власти, чем в мельтешении всех местных герцогов и маркизов вместе взятых.

Рядом, лоснясь от самодовольства, красовался Меншиков, нашептывая что-то на ухо Черкасскому. Тот, подобно древнему идолу, сохранял абсолютную невозмутимость, возможно, попросту дремал с открытыми глазами. Орлов же откровенно страдал: тесный воротник парадного кафтана душил его, а взгляд тоскливо блуждал в сторону выхода, мечтая сменить церковную духоту на чистое поле и добрую рубку.

Вдоль стен, образуя живой кордон, замерли мои преображенцы. Суровые обветренные лица, ладони на эфесах — они присутствовали здесь в качестве последнего аргумента в политическом торге. От их молчаливого давления кислые мины местных аристократов вытягивались еще сильнее. Уж сколько нервов стоило Меншикову продавить их присутствие.

У алтаря, склонив голову под тяжестью расшитой золотом мантии, стоял на коленях де Торси. Старый архиепископ читал молитвы, его голос тонул под сводами, не достигая стропил.

Церемония вошла в решающую фазу. Облаченный в тяжелую парчу, священнослужитель приблизился к алтарю, сжимая в руках нечто древнее, чем корона — Святую Стеклянницу. В этом маленьком флаконе, согласно легенде, хранился небесный елей для Хлодвига. Происходящее выходило за рамки обычного ритуала, превращаясь в акт божественной инженерии: перековку смертного в помазанника.

Под монотонное пение хора золотая игла извлекла из флакона микроскопическую каплю мира, смешавшуюся с обычным елеем. Стоило архиепископу коснуться обнаженной груди, плеч и рук де Торси, как Жан-Батист Кольбер начал превращаться по логике местных в сакральную фигуру.

Следом пошли символы власти: шпоры, подтверждающие рыцарство, меч Карла Великого Жуайёз — гарант правосудия, скипетр. И только в финале с бархатной подушки поднялась тяжелая, инкрустированная камнями корона. Время будто остановило свой бег. Венец опустился на голову де Торси.

Собор выдохнул. Единый порыв благоговения прошел по толпе. Старый маркиз в первом ряду промакивал слезы кружевом, а молодые офицеры взирали на нового короля с щенячьим восторгом, обретя в нем долгожданный символ стабильности Франции.

Взгляд Петра, устремленный на сцену, отражал сложнейшую гамму чувств. Там смешались триумф кукловода, посадившего свою марионетку на трон, и детская ревность к тысячелетнему блеску и величию