"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Развернув бумагу, я вчитался в витиеватый французский почерк. Архиепископ Реймский. Старый лис все-таки выбрал жизнь. В письме к де Торси он живописал «божественное видение», снизошедшее на него ночью, и выражал готовность помазать на царство «истинного короля» со всем подобающим пиететом. Реймс пал к нашим ногам, не потребовав ни грамма пороха. Святые отцы, верно оценив силу наших летучих кораблей, решили, что глас божий удивительным образом совпадает с гулом турбин.

— Коронация теперь дело решенное, — продолжил Меншиков, заметив мою ухмылку. — Жан наш вот-вот примерит корону. И пока он пьян от счастья, а де Торси не опомнился от свалившейся на него удачи, надобно ковать железо. Прямо здесь и сейчас.

Александр Данилович, при всей своей любви к роскоши, обладал нюхом хищника. Момент был идеальным. Де Торси, загнанный в угол, зависимый от наших технологий, подпишет сейчас любую бумагу. Позже, когда хмель победы выветрится, он начнет торговаться, искать лазейки, плести интриги. Допускать этого нельзя.

Взяв чистый лист плотной бумаги я вывел заголовок. Крупно, размашисто.

— «Основы Технического и Экономического Сотрудничества между Российской Империей и Королевством Франция».

— Звучит весомо, — присвистнул Меншиков, поправляя манжеты. — А начинка?

— Начинка будет с перцем, — я начал быстро набрасывать тезисы, уголь крошился под нажимом. — Пункт первый. Промышленность. Мы восстанавливаем их мануфактуры, ставим заводы, даем станки. Выглядит как благотворительность. Тем не менее, взамен мы берем исключительную монополию на строительство и эксплуатацию железнодорожной сети.

Развернув на столе карту Европы, испещренную пометками, я провел углем жирную черту, рассекающую континент.

— Взгляни сюда, Светлейший. Это — «Стальной хребет». Париж, Антверпен. Далее ветка уйдет на Берлин, Варшаву и замкнется на Петербурге. Единая артерия, по которой потечет кровь экономики — товары, сырье, золото. Тот, кто держит руку на пульсе этой вены, держит за глотку весь континент. Любой груз или полк солдат — все пойдет по нашим рельсам и по нашему расписанию.

Глаза Меншикова загорелись тем особенным алчным огнем, который появлялся у него при виде хорошей добычи. Он мгновенно оценил масштаб.

— Второе — таможня, — продолжил я, загибая палец, перепачканный сажей. — Статус наибольшего благоприятствования для наших купцов. Французские порты, колонии, рынки — везде пропускают наших купцов. Пошлины? Отменяем. Наша «компания» должна подмять под себя весь маршрут.

— И третье. Самое сладкое. Технологии. Все новые производства — совместные предприятия. Контрольный пакет — пятьдесят она доля из ста — в руках русской казны. Мы строим заводы на их земле, их руками, но принадлежать они будут нам. Фактически мы создаем государство в государстве.

Меншиков молчал, переваривая услышанное. То, что я предлагал, выходило за рамки обычного союзного договора. Это был экономический аншлюс, изящная удавка, сплетенная из параграфов и цифр.

— Он подпишет такое? — наконец выдавил Александр Данилович, глядя на карту.

— У него есть выбор? — я отбросил уголек и вытер руки тряпкой. — Без наших Катрин и наших технологий, король — просто самозванец. Он подпишет. Особенно если этот ультиматум ему принесет русский воин, исполняющий последнюю волю погибшего друга.

Светлейший расплылся в улыбке. Актерский талант в нем пропадал великий. Он сгреб бумаги со стола, и выражение его лица мгновенно сменилось на скорбно-торжественное.

— Пойду, обрадую Государя. Твое… завещание придется ему по вкусу.

Остаток дня прошел в томительном ожидании. Я сидел в шатре, прислушиваясь к звукам снаружи, и представлял сцену в ставке. Петр, облаченный в скромный преображенский мундир, без регалий, должен был играть роль безутешного мстителя. Речь о «последней воле», о вечном братстве народов, скрепленном кровью «павшего героя»… Де Торси, придавленный чувством вины — ведь трагедия разыгралась на его земле, — не имел морального права торговаться.

Когда вечером Меншиков вернулся, по его сияющему виду все стало ясно без слов. Контракт века был заключен. Глядя на догорающую свечу, я понимал: одним росчерком пера мы перекроили карту Европы радикальнее, чем десятком выигранных сражений.

Конечно, французы не идиоты. Со временем, оправившись, они попытаются вырваться из этих объятий. Но к тому моменту, когда они осознают суть ловушки, будет поздно. Мы посадим их на иглу наших технологий, опутаем паутиной железных дорог и стандартов. Главное сейчас — запустить этот механизм, проложить «шелковый путь» нового времени. А там история пойдет уже по другой колее. По нашей колее.

Смахнув со стола лишние свитки, я развернул чертежи «Змея Горыныча». Пергамент, придавленный по углам тяжелыми медными подсвечниками, тихо зашуршал, словно предвкушая работу. С топливом вопрос был закрыт, стабилизация в полете тоже больше не вызывала бессонницы. Боевая часть, начиненная гремучей смесью, ждала своего часа. Оставался последний, связующий элемент мозаики — пусковая установка. Механическое сердце, призванное превратить разрозненную кучу ракет в единую систему подавления.

В голове уже сложился образ: пакет из шестнадцати рельсовых направляющих, задранных в небо, способный одним огненным выдохом выжечь гектар вражеской пехоты. Задача казалась тривиальной, чисто слесарной — обеспечить надежный старт.

Уголь, скрипя по шероховатой бумаге, быстро набросал эскиз. Единый, массивный рычаг, соединенный тягами с шестнадцатью подпружиненными бойками. Схема простая. Дернул ручку — тяги сыграли, пружины разжались, и шестнадцать молоточков одновременно ударили по капсюлям. Грохот, дым, победа. Надежно и грубо. Я уже было потянулся за новым листом, чтобы детализировать узлы крепления, как рука замерла в воздухе.

Остановила меня интуиция — неприятное чувство «инженерного зуда», подсказывающее, что в красивой теории кроется фундаментальный изъян. Отложив уголь, я прикрыл глаза, заставляя воображение прокрутить работу механизма в динамике.

Воображение «нарисовало» картинку залпа: шестнадцать пороховых двигателей, воспламеняющихся в единый миг. Струи раскаленных газов, вырываясь из сопел под чудовищным давлением, мгновенно превращали пространство позади установки в кипящий ад. Возникающая зона турбулентности неизбежно начинала жить своей жизнью. Газовые потоки, расположенные слишком близко, неизбежно начнут взаимодействовать, сталкиваться, порождая непредсказуемые вихри и перепады давления.

Ракеты, еще не успевшие набрать маршевую скорость и стабилизироваться вращением, окажутся в эпицентре аэродинамического хаоса. Они начнут «расталкивать» друг друга, сбиваться с курса, кувыркаться в воздухе. Вместо смертоносного веера, накрывающего цель по площади, я получу неуправляемый фейерверк. Снаряды пойдут в молоко, зароются носами в грунт перед пусковой, а при худшем раскладе — ударят по своим же позициям. Вместо грозного оружия я рисковал получить дорогую, смертельно опасную шутиху, способную похоронить расчет вместе с надеждами на победу.

Вскочив с табурета, я нервно зашагал по тесному пространству шатра, сшибая плечами подвешенные пучки трав. Злость на собственную близорукость жгла изнутри. Как можно было упустить газодинамику плотного пакета? Попытки решить проблему «в лоб» рассыпались одна за