Хозяйственный романс для попаданки - Лора Лей

скрываться: признала она факт давней связи с компаньоном, подчеркнув, правда, что смерти никому не желала и в этой беде невиновна. Да только кому нужны такие подробности? Город закипел, ателье подвергли общественной анафеме, мастерицы разбежались, а модистка, плюнув на приличия, уехала к любовнику, передав дела Гейл и выставив свой дом на продажу.

Помощница, как могла, доделала заказы и тоже задумалась о переезде, понимая бесперспективность попыток удержаться в родном городе: никто не хотел иметь с ней дело, хотя, объективно, страдала девушка ни за что.

Старушка же Фоулз, как тот мавр, сделала свое дело и … ушла: её обнаружили как-то поутру на берегу реки, мертвую. Как пожилая дама там оказалась, неизвестно. Доктор констатировал симптомы сердечного приступа (удара), а городской поверенный занялся необходимыми процедурами: похоронами и розыском возможных наследников, которых упоминала в оформленном накануне завещании покойная.

* * *

— Вот что случилось, мисс Мэри — закончила повествование Энни, утирая глаза платком. — Гейл прибегала потом, письмо принесла, что уехавшая миссис Роуз оставила для Вас. Хизер, принеси! Мы уж тут и так гадали, и эдак: всех жалко, по-бабьи-то. Да, сейчас малость поутихли пересуды, те, кто работал у модистки, уже и сожалеть начали, да побаиваются к Гейл идти заново-то. Ждут Вас.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… В тихом омуте…» — подумала попаданка, но, если честно, не очень удивилась — чего только не бывает в мирах! То, что между Роуз и Вилсоном Бейкером мог случиться адюльтер, она допускала, как и то, что уставшая от одиночества и борьбы за существование сильная и целеустремленная напарница рискнет и ухватится за шанс устроить личную жизнь, тоже.

Прочитав послание, Мэри в том и убедилась: Пенни/Роуз не скрывала своих надежд на замужество, основываясь на давней любви к избраннику, категорически отрицала сознательное устранение соперницы и просила прощения за развал совместного предприятия. Однако, клятвенно заверила, что готова продолжить сотрудничество на тех же условиях, но с локацией производства в другом месте, о чем, если у мисс Барнет не будет предубеждения против случившегося, они могли бы переговорить позже, когда она определится со своими матримональными проблемами, страсти поутихнут, а Мэри примет взвешенное решение относительно будущего их бизнеса.

Прочитав письмо, мисс Барнет промолчала, не удовлетворив любопытство прислуги быстрой реакцией, и ушла на огород — подумать. Впрочем, думать было особо не о чем, потому что первым чувством после прочтения было, как ни странно, облегчение, а вторым — легкая досада, не порадовавшая попаданку: отдавало сие разочарованием, чего она не любила.

Осуждать пару прелюбодеев, как в последствии требовала от неё тетка Пруденс, она мягко отказалась, мотивируя решение фразой «Не судите да не судимы будете»: в то, что Роуз пыталась получить свой кусочек женского счастья, пусть и ворованного, по мнению праведников, она верила больше, чем в её злой умысел, направленный на разрушение семьи партнера. О том говорило как ее собственное понимание характера сбежавшей компаньонки, так и комментарии Гейл, посетившей Литтл-хаус через пару дней после возвращения Барнетов в Пендлитон.

Девушка была очень подавлена, много плакала, о своем будущем тревожилась, поделилась некоторыми планами, в которых, кстати, фигурировала и обещанная бывшей работодательницей помощь, отчиталась о сделанном и рассказала детали, неизвестные публике.

По её словам выходило, что покойная жена торговца с Роуз приятельствовала и накануне родов даже просила, буде с ней что не так, сойтись с вдовцом, чтобы позаботиться детях. О романе Гейл догадывалась давно и пару раз намекала старшей коллеге об его опасности, но та утверждала, что хочет просто немного ласки и любви, пока не состарилась окончательно, и на большее не рассчитывает. Однако, когда случилась трагедия, отбросила сомнения и ринулась вперед, сжигая за собой мосты.

— Она перед отъездом обошла всех наших девушек, всем заплатила, всех предупредила придерживаться договора о молчании и посоветовала обратиться к Вам… Ну, если Вы захотите этим заниматься… — делилась сведениями юная модистка. — Мне она рекомендацию написала и сказала, что, если все получится, позовет к себе потом… Не знаю, стоит ли ждать, но… Выбора-то у меня особого нет… Здесь житья не дадут… А мне братьев еще растить.

Мэри слушала Гейл, но ничего не говорила, потому что уже решила временно приостановить проект. О сотрудничестве с Роуз в будущем… Скорее да, чем нет, в конце концов, пока у них все было построено на взаимовыгодной основе, и отказываться от денег, гордо задрав нос из-за поступка влюбленной женщины, вряд ли целесообразно. Лазаридис раньше удавалось делить работу и личное, следует поступить так и сейчас.

В чем она была убеждена абсолютно, так это в том, что сама заниматься ателье не станет, по крайней мере, в настоящий момент: еще неизвестно, как гости заморские неведомые, но ожидаемые (а теперь попаданка на все 100 % была уверена, что они приедут на днях или раньше: не бывает таких совпадений, как говорится, пришла беда — отворяй ворота) поведут себя.

— Знаешь что, девочка… Давай поступим так. Если есть заказы — бери, и пусть те, кто готов поработать, шьют их дома потихоньку, ну, хоть до осенней ярмарки… Ты же сможешь все распределить, отследить и посчитать? Вот и хорошо. А дальше будет видно — резюмировала Маша и отодвинула тему на задний план.

* * *

Забегая вперед, следует сказать, что Пенни/Роуз с будущим мужем переехали в Саутгемптон весной 1829 года, купили там большой дом и оборудовали мастерскую, где возобновили выпуск игрушек и прочего ассортимента, сохранив долю Мэри по всем позициям, а она толкнула идею лоскутных картин и панно, плюс там «зашли» больше, чем в центре страны, вязаные изделия. Гейл с братьями отправилась с ними (удивительно все-таки), мальчишек пристроили к делу… Партнеры регулярно списывались, но стремления к более тесному общению не демонстрировали, занятые своими жизнями. Да и зачем, собственно?

* * *

Ночи в своей постели, вкусные блинчики с утра, сбор урожая и консервация, рассказы о Ноттингеме, любопытство пендлитонской элиты, встречи с хором и обсуждение новой программы, а главное, пара музыкальных вечеров (за роялем) восстановили телесные и душевные силы Барнетов, несмотря на неприятные новости об ателье и компаньонке с досужими приставаниями знакомых на тему «Что Вы думаете об адюльтере?».

Совладелица бизнеса, как могла, аккуратно и дипломатично уходила (иногда буквально) от обсуждения поступка (или проступка?) оскандалившейся портнихи (кстати, довольно скоро получившей деньги за дом и мастерскую от приехавшей откуда-то с севера коллеги, правда, замужней матроны с консервативными взглядами на жизнь и моду), без особой нужды в Пендлитоне не появлялась и интенсивно