Второе дыхание - Ольга Кобзева

Распорядился, чтобы Корту принесли еду и все, что ему только может понадобиться, а после не беспокоили. Он — последняя надежда. Призрачный, невозможный шанс. Полукровки не одарены Богами. Но он… кажется, он умеет с ними говорить.

В первый раз, когда вместилище Виктории стало костенеть, Корт молил Богов о помощи. Молил о спасении той, кто стала ему дороже жизни.

Я слышал эту историю. Слышал от поселковой лекарки, полукровки с сильной кровью, встретившей почти столько же рассветов, сколько и Родерик. Слышал и от самого Корта. Верю ли я, что Боги слышат этого полукровку?

Верю, иначе не сорвался бы в Аравер за ним в тот момент, когда слишком многие нуждались во мне, а от моих решений зависели судьбы всех тирашцев. Я сделал свой выбор в тот момент. Что ж, полукровка, не подведи.

Виктория Эрнетиар

Уверена, на свете нет человека, который не задавался бы вопросом, а что там, после смерти? Что происходит, стоит человеку испустить последний вздох, закрыть глаза, чтобы больше не увидеть яркого солнечного света, заснуть, чтобы больше не проснуться?

Когда я спала декаду в первый раз, то проснувшись даже не поняла, что произошло. Время для меня пролетело незаметно, и лишь сильная слабость по пробуждении говорила, что все правда, прошло действительно немало времени.

В этот раз все было иначе.

Засыпая, я не могла не думать о тех, кто остается. Не могла не думать о Шайлас, о Галахере, о Рее… Уносясь в страну грез, последняя мысль была, однако, не о них. Последняя мысль была о моих родных, которых я никогда не знала. Даже на пороге смерти человек, айсхи, не важно кто, все равно не может не задумываться о том, что же дальше, не может не надеяться, что это не конец, что удастся избежать печальной участи, как-то спастись.

Вот и я думала, что если мне удастся проснуться, я найду тех, кого Иравен признал, как моих родных. Эрнетиары. Сильный род. Правящий когда-то Изнигардом. Полностью погибший две декады назад.

А дальше была темнота и вязкое марево. Голоса на периферии сознания, распознать которые мозг не мог.

А потом свет. Ослепительно белый, яркий, слепящий. И когда я смогла видеть в этом свете — образы. Трое старцев в развевающихся одеждах. Горы. Камни. Ручеек. Чем дольше я смотрела, тем больше подробностей мне открывалось.

Старцы сидели… висели, скрестив ноги, в позе сукхасана, проще говоря, по-турецки, в полуметре от земли. Светлые длинные одежды ласково трепал ветер. У каждого из троих была длинная борода, около каждого висел изогнутый посох.

Подойти ближе я не могла, как и позвать их, сказать хоть что-то. Кто это такие от меня также было сокрыто. В какой-то момент осознала, что и я вишу в зеркальной позе над землей, хотя совершенно не помню как ее принимала.

Старцы негромко переговаривались между собой. О чем я не слышала. До меня долетал лишь шелестящий неясный говор троих. Уважительный тон, почтение друг к другу.

Так пролетало время. Смотреть на старцев не надоедало. Иногда, даже не поворачивая головы, я видела ручей, горы, картинка сменялась сама по себе. А потом взгляд снова натыкался на знакомую троицу.

В какой момент на земле у ног старцев оказался еще кто-то я не заметила. Просто вдруг увидела, что есть кто-то еще. Крохотный по сравнению со сребробородыми, сжавшийся на земле у их ног. Этот новый персонаж не парил и не сидел. Он, сгорбившись, стоял на коленях, низко склонив голову. Мужчина. Смутно знакомый, узнаваемый. Для меня черты лица этого мужчины расплывались, как бы ни напрягалась, рассмотреть не могла. Однако шевелящиеся губы человека я видела. Словно кто-то специально показывал мне только отдельные фрагменты, которые считал важными.

Время проносилось мимо меня. Я не могу сказать, быстро или медленно. Просто камни с горы иногда падали вниз, ветер шевелил развевающиеся одежды старцев, а губы мужчины продолжали шевелиться. Я не испытывала ни голода, ни жажды, никаких потребностей. Совсем. Ни любопытства, ни нетерпения, я не испытывала и скуки. Ничего.

Прошел день или декада, а может, вечность, когда сребробородые вдруг синхронно обернулись в мою сторону. Каждый пронзал выцветшим взглядом, зрачка различить я не могла, но вдруг впервые ощутила что-то — мурашки. У меня по телу побежали мурашки, поднимая волоски на руках и ногах, заставляя чувствовать, заставляя размышлять.

А мужчина на земле продолжал истово шептать что-то. Его голос до этого я не слышала вовсе, а теперь смогла. Сквозь громкий гул, какого раньше не было, сквозь какофонию звуков и голосов, я услышала голос… Корта. Это был он, бывший глава приграничья, я его узнала. Узнала и встрепенулась. Сонная нега слетела, словно шелуха.

Слов мужчины разобрать я по-прежнему не могла, но стала с жадностью вслушиваться в его звучание, прислушиваться, вся подалась вперед.

В голове звездами зажигались воспоминания, утратившие, казалось, свою значимость. Я вспомнила Шайлас. И тут же услышала ее тихий плач. И зов. Она меня звала вернуться назад. Откуда вернуться? Где я?

Галахер. Он не плакал. И обращался не ко мне. Он молился Богам. Тирашцы зовут их Валирна, Горха и Айхашшис. Стихии, жизнь и смерть. Только вот же эти Боги, прямо передо мной. И женщин среди них нет. Длинные бороды старцев явно указывают, что это мужи.

Пока эти неуместные мысли проносились у меня в голове все трое сребробородых неотрывно глядели мне прямо в глаза. Они читали у меня в душе и в сердце, я чувствовала, что каждый из них знает обо мне все, самые потаенные секреты из самых потаенных уголков памяти.

Я не слышала, о чем говорили старцы, но в какой-то момент поняла их.

Низко склонив голову в знак уважения и благодарности, закрыла глаза. Закрыла, чтобы спустя минуту или вечность, чтобы спустя тысячу воспоминаний и образов, пронесшихся в голове, открыть.

Открыть, встречаясь глазами с ошарашенным, неверящим взглядом того, кому выпало молить Богов обо мне. И я точно знаю, что они его услышали. Потому что единственное, что осталось в моей памяти после всего случившегося — его сгорбленная фигура перед тремя старцами.

Глава 66

— Корт, — прохрипела я, протягивая бывшему главе руку.

— Виктория, — просипел он в ответ, заваливаясь на бок.

Встать, подскочить, помочь… не смогла. От слабости не вышло даже вернуть обратно протянутую руку или крикнуть, призывая на помощь.

Закрыла