Дом Вечности - Мара Вульф

– Прости. – Он глубоко вздыхает, поворачивается ко мне и выпрямляется. – Тринадцать сыновей Айона – не наши новые враги. Мы всегда с ними воевали, – заявляет он твердым голосом, и я перестаю дышать. – И почти всегда проигрывали, – добавляет он.

Звучит не так обнадеживающе.

– Почему вы не рассказываете нам, кто они такие на самом деле?

– Только те из нас, кто был там тогда, знают, на что они способны. И как безнадежен бой, если они решили захватить мир. Мы не хотели, чтобы вы росли с этим страхом. Поэтому уничтожили все упоминания о них за последние двадцать декад.

Хронистов того времени почти не осталось. Отец – один из последних, как и Нокс, и профессор Глаукос. Возможно, еще другие старые офицеры и ученые.

– Мы надеялись, что они нас не тронут, – с горечью продолжает он. – Но, похоже, Гарету удалось уговорить кайросианцев объединиться с ними. – Он безрадостно смеется и начинает объяснять: – Во время последней войны он пытался убедить меня договориться с ними. Хотел использовать их, чтобы уничтожить кайросианцев. Но я не мог отдать этим чудовищам целый мир. А именно этого они и потребовали. Возможно, скажи я тогда «да», все сложилось бы иначе. Нас бы не изгнали. Возможно, сейчас было бы больше миров, чем один. Но никакой гарантии, что это сработает, не было. Вероятнее всего, айоны просто перебили бы нас всех. Что они теперь и собираются сделать. Мы стоим у них на пути. И они пришли за нашим временем.

– Думаешь, кайросианцы призвали их, чтобы они сделали за них грязную работу? – Мне тяжело поспевать за ходом его мысли.

– Кайросианцы пообещали им Этернити.

Я молча жду, когда отец продолжит, хотя у меня уже сейчас сотня вопросов. В той книжке говорилось, что захваченные айонами миры погрузились во тьму. Неужели Аттикус привез книгу из Инфинити? Но зачем дал ее мне? Автор писал о двух потемневших мирах. Сейчас мы знаем минимум о четырех – или о пяти, если считать Легаси. Так как отец ничего не говорит, я спрашиваю:

– Их можно убить?

– Тринадцать почти бессмертных богов? – Он качает головой: – Вряд ли. Минас оставил тебя в живых не потому, что Аттикус оказался рядом. Если бы захотел, он бы уничтожил вас обоих. Эта атака была предупреждением. Даже не предупреждением, он просто хочет показать мне, что всегда получает желаемое. Противостоять ему бесполезно. Все эти декады, в течение которых мы строили новую жизнь, потрачены впустую. Теперь они пришли за Этернити. И один из них станет ее хозяином.

– Что ты имеешь в виду под «хозяином»? Черные миры мертвы. Там больше не осталось ничего, чем можно править.

– Не совсем, – тихо отвечает отец.

– Там что, остались люди? – в ужасе спрашиваю я. Как такое возможно без солнца и света?

– Айоны порабощают их и заставляют добывать время, которое мы были вынуждены оставить в архивах. Вдобавок они крадут у людей их энергию жизни.

Я приближаюсь к нему.

– Тогда мы не позволим им завладеть Этернити, – твердо говорю я. – Мы должны бороться. – Мои мысли возвращаются к Тристану, Сэйнту, Малии и остальным. Они не заслуживают такой судьбы. – Ты правда думаешь, что здесь уже все тринадцать айонов, а не только этот Минас?

– Не знаю. Раньше они не отличались терпением.

– Но как они сюда попали? Они умеют прыгать?

Отец опирается о подоконник.

– Нет. Должно быть, кто-то впустил их. И сделать это можно только одним способом.

– Через тоннель времени Инфинити, – шепчу я.

– Да, – подтверждает отец. – Полагаю, Гарет отдал Аттикусу свое кольцо, тот открыл тоннель в Инфинити, а потом появился здесь. А мы даже и не заметили.

– Вот почему он так охотно прибыл в Акинфос! Все было спланировано?

Отец проводит обеими руками по лицу, а потом сжимает мои плечи:

– Мы все погибнем, Эйвери. Если есть хоть малейший шанс, что Аттикус спасет хотя бы тебя и отведет в Инфинити, воспользуйся им.

– Что ты такое говоришь? – удивленно выпаливаю я. – Ты всерьез думаешь, что я просто сбегу в безопасное место и брошу остальных? – До этого момента отцовский план казался мне почти нереальным. А теперь я сделаю все, чтобы он сработал. – Ты поговоришь с кайросианским командованием.

Он гладит меня по щеке, словно пытаясь утешить.

– Гарет наверняка нашептал им кучу лжи. У него это всегда получалось особенно убедительно. Как, ты думаешь, он очаровал твою мать? Ложью, которую он наговорил ей обо мне. – Отец почти никогда не говорит о маме, и каждый раз я вижу в его глазах боль.

– Если все пойдет по плану и я сдам экзамен на штормовика, все может измениться. – Я не собираюсь сдаваться. Не теперь, когда на кону почти все. – Почему сейчас? Почему Гарет впустил Минаса именно сейчас?

– Потому что Аттикус рассказал ему, насколько у нас плохи дела. Они просто жертвуют нами, чтобы выиграть себе время. Минас наверняка пообещал, что айоны оставят им их миры.

– Но ты не веришь в их обещание?

Отец качает головой:

– Нет. Я никогда не доверял Минасу. Решение избавиться от нас кайросианцам, вероятно, легко далось, но что насчет миров, в которых живут они сами? Если Этернити падет, у айонов будет уже шесть миров. Если кайросианцы думают, что на этом они остановятся, то они слепы. А когда поймут, насколько ошибались, будет уже слишком поздно. – Он поднимает руки, будто сдается, и возвращается к своему столу. – Я проинформирую остальных командиров. Кто бы мог подумать, что этот день станет еще хуже?

– Мне очень жаль.

– Я до сих пор хорошо помню, как в их руки попала Верити, – произносит отец почти шепотом. – В тот день воздух над миром стал тяжелым, как свинцовая завеса. Завеса из дыма и пепла. Туман над Акинфосом иногда напоминает мне об этом. Только там было еще хуже. Я думал, что задыхаюсь. Незадолго до того, как небо потемнело навсегда, все звуки стихли. Но когда появились айоны, люди начали кричать. Деревья и растения, которые еще продолжали расти, в одно мгновение увяли. Оставшиеся люди искали убежища, – рассказывает он. – Некоторые бежали, другие же просто сидели на земле и смиренно ожидали смерти. Дети кричали так громко, что мы слышали это даже в гнезде. Но мы уже ничем не могли помочь Верити. Казалось, сама земля взбунтовалась; землетрясения сотрясали башню, где мы тогда жили, так что даже сталь дала трещины. Жуткий шторм пронесся по миру, а затем на город