Любовь, горькая и сладкая - К. Ф. Шредер

панду, которая тщетно пыталась взобраться на качели. Кари была благодарна за дистанцию и еще больше благодарна за то, что все равно постоянно чувствовала Наэля. Его и его согревающую тьму.

– Я хочу летать, – шептала ее мать уже в который раз.

– Знаю. – Кари опустилась рядом с ней на землю в позе портного. – Мне очень жаль, что ты этого никогда не могла.

Она спросила себя, что бы подумала ее мать, если бы могла понять, что Кари была ее дочерью и что она наконец могла превращаться. Что она была настоящей райской птичкой, как того всю жизнь хотели ее родители, и что она всего лишь два дня тому назад летала в облаках.

– Мама, – сказала она, чего ее мать, казалось, даже не заметила. – Я знаю, что ты понятия не имеешь, кто я такая. И тем не менее я хочу тебе что-то сказать.

Она взяла запястье Саори, очень тонкое, и заставила ее наконец взглянуть себе в глаза. Ее взгляд никак не фокусировался и прыгал с носа Кари на ее губы, на глаза, на лоб, но Кари завладела хотя бы ее вниманием.

– Когда вы с папой продали меня клану Скарабеев, я думала, что это моя вина, потому что я не умела превращаться. Что я вас бросила в беде. Я была убеждена, что имею какую-то ценность только в качестве райской птички.

Она сглотнула и коротко оглянулась на Наэля, которому явно трудно давалось не смотреть на Кари, так судорожно он таращился на панду.

– Теперь я это могу и поняла, что не в этом моя суть. Я не только райская птичка или оборотень без способности превращаться. Я была не только это. Понадобилось много времени, чтобы я это поняла.

Больше десяти лет и бесчисленное множество моментов ненависти к себе и чувства вины.

Ее друзья видели в ней больше и дали Кари узнать это. Прежде всего Наэль, который называл ее и красивой, и волевой, и непредсказуемой и который смотрел на нее так, будто не хотел ничего, ну вот совсем ничего изменить в ней, еще до того, как она смогла выпустить из кожи самое первое перышко.

– Ты тогда бросила меня в беде, – продолжала Кари. Зрачки ее матери дрожали, она открыла рот, снова его закрыла. – Ты больше не помнишь, но это было так. Когда Дайширо Немеа меня забрал, ты сидела на кухне и плакала. Ты даже не вышла, чтобы обнять меня или проститься со мной. Я чувствовала себя такой одинокой, такой ненужной, и это чувство оставалось со мной еще десять лет. Все это время я так сердилась на тебя. Ты была моей матерью и бросила меня в беде.

– Я… М-м-мать? – Глаза Саори расширились, потом она отрицательно помотала головой. Ее руки метнулись к лицу, и она вцепилась ногтями в щеки. Неужели туман не давал ей вспомнить, что когда-то у нее была еще одна дочь?

– Нет, – сказала Кари и схватила мать за руки, не позволяя ей пораниться. – Я рассказываю тебе это не для того, чтобы ты почувствовала угрызения совести, а чтобы ты поняла мои следующие слова. Я тебя прощаю. Слышишь? Больше никаких обид. Думаю, на самом деле я простила тебя уже давно, хотя и не хотела даже себе признаться в этом.

Руки Саори тряслись, но потом ею овладел странный покой, как будто какая-то часть ее – может, не сознание, но хотя бы сердце – все-таки поняла, что пыталась сказать ей Кари. Она улыбалась.

Но минуты не прошло, как она выпучила глаза и закричала.

* * *

Все произошло невероятно быстро.

Крики ее матери наполнили весь сад, но не только ее, но и крики Чжэ, Наэля и других пациентов и санитаров. Панда, которая только что играла с качелью, тоже кричала от страха.

Кари резко обернулась. Тени неконтролируемо рвались из Наэля. Вокруг него образовалось смоляное озеро, которое стремительно расплывалось, из его пальцев вырывались целые клочья тьмы. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но вместо слов изрыгал маслянистые тени. Все его тело содрогалось.

– Наэль, что… что происходит?

Мать Кари свернулась клубочком в позу эмбриона, тогда как Чжэ бросился бежать – или хотя бы попытался. Потому что отросток тени метнулся ему под ноги. Он с болью вскрикнул, растянувшись на траве. Его окутала тьма и стала душить, пока лицо не посинело. К Кари тоже подползала тьма… и к ее матери.

– Наэль! – закричала она.

Было ясно, что он потерял контроль над магией. В его лице отражалась паника. Он выглядел так, будто не мог глотнуть воздуха, да и как бы он мог, если из его рта потоком изливались тени. Он бы задохнулся. Но прежде тьма убьет пациентов и животных в саду, Чжэ, мать Кари. Маслянистое щупальце молниеносно метнулось к панде и пронзило ее тело. Животное взвыло от боли… и Кари действовала инстинктивно. Она превратилась в райскую птичку. Это было впервые, что она справилась сама, без помощи Наэля, без тени, хотя тень тотчас метнулась к ней.

Как Кари и надеялась.

Наэль как-то говорил ей, что его магию притягивают оборотни, особенно Кари в образе птички. Как только она расправила крылья и взмыла вверх, за ней рванулась и тьма. Кари взлетела к облакам, и тень поднималась за ней, подальше от ее матери и от пациентов в саду с пандами.

Было лишь вопросом времени, когда тьма ее настигнет. Кари не могла бесконечно улетать от нее, это она понимала. Прежде всего, она не могла так спасти Наэля, который к этому времени уже лежал на земле содрогаясь, а темная магия тем временем неудержимо вытекала из его тела.

Зора! – Мысленно она взмолилась подруге-ведьме. – Зора, прошу тебя, мне нужна твоя помощь!

44

Весь город тонет во тьме

Люсьен

Прежде чем Гидеон смог натравить магов на Люсьена, тот поднял маму Лакуар и полетел прочь куда глаза глядят. Наставница была так слаба, что висела в его лапах как марионетка. На него падали обломки древесины, когда его тело прорывалось сквозь стены и кровли. Тени гнались за ним все это время. Они разъяренно гудели.

Потому что он забрал у них маму Лакуар? Или потому, что они хотели захватить его самого?

Подземные ходы под храмом Магнолия были слишком тесны для его массивного тела, и он был готов схватить паническую атаку. Крики магов и «лилий» он воспринимал как пустой фоновый шум. Важно было сконцентрироваться на