Шторм - Вячеслав Кельвин

Петрович сидел напротив, разглядывая свои руки, всё ещё сжимающие несуществующий патрон.

— И что, по-твоему, мы прошли тест?

Семён отложил тряпку, упёрся взглядом в Петровича.

— Пока нет. Мы просто его получили. Тест начинается сейчас.

Он подался вперёд, и голос его стал тише:

— Он знает, где мы. Мы не знаем, где он. У него преимущество. Наше преимущество — что мы у себя дома. Знаем каждый кирпич, каждую щель, каждый звук. Надо это обратить против него.

Петрович кивнул, достал со шкафа свёрток — старый, пожелтевший плакат, на обороте которого была нацарапана карта района. Развернул, положил на колени.

— Садитесь ближе, — обратился он ко всем. — Будем думать.

Семён пододвинулся, Матвей присел рядом. Карта лежала перед ними, исчерченная линиями, крестиками, пометками — вся история их вылазок за три года.

Где-то там, на этой карте, был отмечен балкон. Тот, с перил которого незнакомец смёл пепел одним движением, а затем растворился в глубине тёмной комнаты. И он ждал их ответа.

Петрович долго водил пальцем по карте, что-то прикидывая, взвешивая, просчитывая. Потом поднял глаза — в них уже горел тот холодный, расчётливый огонь, который Матвей видел только перед самыми рискованными вылазками.

— Мы не идём к нему, — сказал Петрович, тыча пальцем в схему подъездов к их дому. — Мы его выманим сюда.

Он говорил отрывисто, чётко, будто зачитывал боевой приказ:

— Оставляем на видном месте «потерю». Рюкзак с каким-нибудь хламом, но упакованный так, будто там что-то ценное. Ставим на подходах растяжки — не на убийство, на шум. Консервные банки, верёвки. Он наткнётся, загремит — мы услышим.

Палец его переместился по карте, очерчивая маршрут.

— А потом — он провёл линию по крышам. — Семён остаётся у перископа. Матвей и я выходим не через основную дверь, а через аварийный лаз в коллекторе. Делаем круг и выходим ему в тыл. Берём живьём. Или не живьём. Как карта ляжет.

Он откинулся назад, давая остальным осознать сказанное.

Семён слушал, не перебивая, но по лицу его было видно — он уже прикидывает, где план даст трещину. И когда Петрович закончил, он тут же махнул рукой.

— Не прокатит, — он словно резанул. — Наивный план. На дурачка. А он, — Семён поднял палец к потолку, — не дурак.

Петрович нахмурился, но промолчал. Дал высказаться.

— Он наши ловушки обошёл перед дверью, — Семён ткнул пальцем в сторону «серой». — Ни одна не сработала. Он их или видел, или чувствовал. И не купится он на рюкзак. Зачем ему он? Чтобы что? Сами говорили, у него скафандр белый, заводской, да ещё со светофильтром на лице. Такое добро простаки не имеют. — Он уставился на Петровича в упор. — Чтобы мы его на затасканный рюкзак и шум поймали? Слишком очевидно, примитивно.

Петрович ушёл в себя. Смотрел то на карту, то на Семёна. Пальцы машинально постукивали по краю стола.

— Критикуя, предлагай, — после долгой паузы прозвучал его ответ. Глухо, без обиды, но с вызовом.

Семён задумался. Замер, забыв про культю, которую всё время машинально протирал. Глаза его сузились, ушли куда-то вглубь, в те тёмные лабиринты памяти, где хранился опыт выживания, побегов, схваток. Потом он ожил. Подался вперёд, ткнул своим корявым пальцем в карту.

— Вылазка — да. Но не в лоб.

Голос его стал тише, но твёрже — так говорят, когда план уже сложился в голове и осталось только озвучить.

— Возможно, он ждёт, что мы полезем прямо к тому балкону. Значит, не надо. Идём сюда, — он показал на соседний дом, чуть дальше от их убежища. — Поднимаемся на высотку, откуда балкон и квартира как на ладони. Сидим. Сутки. Двое. Смотрим.

Он обвёл взглядом Петровича и Матвея.

— Фиксируем: когда выходит, куда ходит, один ли. У него тоже есть режим. Есть слабые места. Их и бьём. Если он ходит куда-то постоянно — встречаем его там. На его территории, но по нашему сценарию.

Он замолчал, ожидая реакции. Оценки. Критики. Или принятия.

Петрович смотрел на карту не отрываясь. Пальцы его перестали стучать.

— Ты предлагаешь организовать посменное дежурство снаружи? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от самодельной карты. — Отправить нас в неизвестность, без связи, на круглосуточное наблюдение?

Он поднял глаза на Семёна. В них не было злости — только усталая констатация фактов.

— Баллоны таскать. Меняться. А кто в это время припасы искать будет? Кто Семью кормить будет? — Он покачал головой. — Было бы у нас ещё двое мужиков, можно было бы твой план принять. А в нынешних реалиях

Он не договорил. И не нужно было.

Семён крякнул, стукнул ладонью по ноге, откинулся на спинку скамьи. Его лицо, и без того изрезанное морщинами и ожогами, стало ещё мрачнее. Он понимал правоту Петровича. Понимал, но принять было тяжело.

Тишина в «жёлтой» комнате сгустилась до предела. Каждый думал о своём, но мысли бились об одну стену: как нейтрализовать угрозу малыми силами?

И тогда Матвей, всё это время молчавший, глядя в стол, поднял голову.

— А если он не враг?

Оба старших повернулись к нему. Не перебили. Дали сказать.

— Все его действия, — Матвей говорил спокойно, стараясь вложить в слова всё убеждение, на которое был способен, — это же наблюдение, знак на стене, патрон. Ни одной атаки. Ни одной попытки вломиться. Он демонстрирует превосходство. Но не чтобы убить. Чтобы завязать контакт на своих условиях.

Он перевёл взгляд с Петровича на Семёна.

— Может, у нас есть что-то, что нужно ему. Может, он не один такой. Может, там, за этим балконом, целый мир, о котором мы не знаем.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я предлагаю сходить на разведку. Осмотреть балкон и квартиру, где он стоял. Осторожно. Без агрессии. Просто посмотреть. Понять. Может дать сигнал, что мы не агрессивны.

Тишина в «жёлтой» комнате стала густой, как смола.

Три варианта. Три разных мира.

Петрович олицетворял мир старой школы, жестокой прагматики: выманить и уничтожить угрозу, не давая ей шанса ударить первой. Его план был прост и надёжен, как лом. Он не предполагал мысли, что незнакомец мог быть кем-то кроме как очередной угрозой.

Семён — мир осторожной, изнурительной партизанской войны: измотать, изучить, ударить наверняка.