Шторм - Вячеслав Кельвин

Дом с балконом, где стоял незнакомец, высился через дорогу. Обычная пятиэтажка стандартной постройки, когда-то облагороженная пластиковыми окнами и сайдингом. Теперь половина подъезда была завалена обрушившейся стеной, обнажавшей квартиры, как кукольный домик с выломанной стеной.

Они подошли с тыла. Пожарная лестница здесь тоже была, но её нижние пролёты сорвало и унесло куда-то ветрами прошлых лет. Оставалась только верхняя часть, жалко болтающаяся на трёх креплениях где-то под крышей.

Петрович подошёл вплотную, упёрся маской в шлем Матвея.

— Не пройти, — громко сказал он.

Матвей посмотрел на стену. Штукатурка осыпалась, кирпич крошился, обнажая ржавую арматуру. Но были выступы, остатки балок, торчащие наружу. Мысленно он уже проложил маршрут. Другой путь. Безумный, но другой. Обернулся к Петровичу. Прижался к его шлему.

— Я попробую, — сказал он. — Закину крюк. Полезем здесь. Петрович, прикрывай. Снизу.

Он отстегнул от пояса кошку — самодельный якорь с тросом, которым наловчился пользоваться за два года в Семье. Раскрутил, бросил вверх. С третьей попытки трёхпалые лапы зацепились за что-то на уровне третьего этажа — похоже, за остатки балконной плиты. Матвей дёрнул, проверяя. Держит. Надёжно держит.

Лезть наверх по голой стене, цепляясь за ржавый трос, — безумие. Но все другие варианты они отмели ещё в подвале, когда обсуждали планы, склонившись над картой.

Вариант первый: штурмовать через подъезд. Значит, лезть в узкое пространство, где один человек с гранатой или автоматом может положить всех, кто войдёт. Классическая ловушка.

Вариант второй: пройти через крыши соседних домов. Слишком открыто, да и всё равно пришлось бы заходить в подъезды, которые могли быть заминированы или обвалены. И надо было прыгать. В их костюмах это было почти невозможно.

Оставался вариант третий — этот. Самый прямой, дерзкий и самый рискованный. Подняться прямиком к тому месту, откуда им махал незнакомец. Минуя подъезды, двери, комнаты, ловушки, засады.

Матвей замер, прижался ладонью в перчатке к холодной стене, прислушиваясь к зданию — к его бетонным жилам, к ржавому дыханию арматуры. Жора когда-то учил: «Бетон скрипит иначе, когда на нём кто-то есть. Металл гудит от ветра, а не от шагов. Слушай не ушами — нутром слушай».

Он слушал. Сквозь вой ветра, сквозь стук собственного сердца, которое отдавалось в висках тяжёлой дробью.

Только ветер.

Только гул пустоты.

«Или он ушёл. Или он настолько тихий, что его не услышать. Или я сошёл с ума, думая, что смогу что-то почувствовать, прислонив ладонь в перчатке к стене».

Матвей выдохнул, перехватил трос, вцепился в него покрепче — и начал подъём.

Подъём был трудным.

Костюм скрипел и протирался в паху о трос — мерзкий, въедливый звук, от которого сводило зубы и хотелось выругаться. Свинцовые пластины на спине съезжали, били по почкам с каждым рывком, и Матвей чувствовал, как внутренности отзываются тупой, ноющей болью. Каждый рывок вверх давался ценой жгучей боли в вывихнутом плече — старый подарок от Жоры, память, которая осталась на теле и, казалось, будет ныть до конца дней. В стопе правой ноги, той самой, что начала поднывать в последнее время, пульсировало, стреляло, напоминая: ты не вечен, ты сыплешься, как старый мешок, и ресурс твой не бесконечен.

До стены дома было далеко — ногами не упереться, не помочь себе. Только руки, только плечи, только эта чёртова верёвка, которая норовила выскользнуть из перчаток. Изредка, через каждые два метра, на тросе попадались узлы — грубые, но они хоть как-то держали. Матвей опёрся одной ногой в такой узел, повис, переводя дыхание, и позволил себе несколько секунд передышки.

В маске запотело стекло. Он тёрся щекой о внутреннюю сторону, пытался согнать влагу, но толку было мало — мир теперь виделся через мутное, прерывистое пятно, в котором предметы теряли очертания, расплывались, обманывали.

Один неверный хват. Один миг, когда пальцы соскользнут со скользкого, мокрого от пота троса — и свинцовая кукла по имени Матвей полетит вниз. Замашет руками, закричит, попытается уцепиться за воздух — и превратится в мешок с костями и тряпьём на глазах у Петровича. Старик будет стоять внизу, смотреть на это и не сможет ничего сделать. Только забрать остатки снаряжения, если они уцелеют.

«Хотя нет. Такой высоты не хватит, чтобы разбиться насмерть. Но хватит, чтобы покалечиться. А если упасть неудачно, то и...»

Мысль оборвалась. Почему-то Матвей представил, как на месте его падения начнёт расти мох. Медленно, но верно — пробиваясь сквозь пепел, впитывая то, что осталось бы от него.

«Могильный бархат или веселуха?» — всплыл в голове дурацкий, совершенно неуместный вопрос, от которого стало даже немного смешно.

Он почти услышал голос Жоры — хриплый, насмешливый, с той особенной интонацией, которая была только у него:

«А тебе не всё равно, какой дрянью прорастать?»

«Лучше бархат, — выбрал Матвей, перехватывая трос другой рукой и меняя опорную ногу. — Что ни говори, а красивее. Благороднее, что ли. Синий»

«Ну это да. Красивее. — Голос Жоры стал чуть серьёзнее. — Только не будет ни бархата, ни веселухи».

— Почему? — удивился Матвей вслух, и собственный голос в тишине прозвучал глухо, почти испуганно.

«Петрович тебя сожжёт. Как меня. — усмехнулся Жора. — Разденет догола. Обмоет тухлой водой. Оденет подобие исподнего, скажет что-нибудь на прощание — и сожжёт».

Матвей кивнул. Сожжёт. Это почему-то обнадёживало. Это лучше, чем лежать и гнить, превращаясь в чужую плоть. Он задумался на секунду, вспоминая, как помогал Петровичу в этом процессе. Три раза за последний год. Три погребальных костра. Три истории, закончившиеся пеплом.

«А меня ты не обмыл, — голос Жоры вывел его из оцепенения. — Петрович Семёна привёл. Лезь уже, чего застыл».

Матвей дёрнул плечами, прогоняя наваждение, перехватил трос повыше и полез дальше. Вверх. Туда, где они хотели найти ответ.

— Лезь, — прошептал он сам себе. И полез.

Дыхание в маске стало хриплым, рваным. Воздуха не хватало, хотя баллон был полон — это нервы сжимали горло, не давали дышать ровно, превращая каждый вдох в маленькую победу над паникой. Он не смотрел вниз. Там была только смерть, пропасть и Петрович, застывший внизу с обрезом наперевес, — маленькая, неподвижная фигурка, готовая в любой момент открыть огонь по тому, что полезет следом.

Матвей смотрел только на точку над головой, где закрепилась его кошка — ржавый металлический якорь, вцепившийся в остатки балконной плиты.

Десять минут. Всего десять