Шторм - Вячеслав Кельвин

отчаянная авантюра, но лучше, чем смерть в западне или рабство на плантациях «штыков». Первый привал беглецов был заранее обговорён — заброшенная насосная старого ЖЭКа. Тот, кто отставал во время эвакуации или не мог присоединиться в самом начале, имел шанс найти группу там. А вот второй привал мог быть где угодно. Если они не встретятся в насосной, дальше каждый сам за себя. Таков был их план.

Петрович ещё раз проверил снаряжение, кивнул Семёну и шагнул к двери в «серую». Матвей — за ним. Семён опять прильнул к перископу. После минуты осмотра дал добро на выход.

Дверь лязгнула, выпуская их из тёплого, безопасного подвала.

Они вышли в новый, вечно сумрачный мир.

Воздух был густым от пепла. Он падал не хлопьями, как снег, а сплошной токсичной мукой, сыпался с неба ровно, без остановки, покрывая всё вокруг серым саваном. Видимость сократилась до сотни метров — до края ближайшего мёртвого двора, где из пепла торчал остов сгоревшей машины.

Это хорошо. Пепел скрадывал звуки, скрадывал движения. Снижался шанс, что их кто-нибудь увидит.

Матвей глубоко вздохнул сквозь фильтр, проверяя, не забит ли он. Воздух проходил свободно.

Они двинулись вперёд, в серую мглу, туда, где за пеленой ждал балкон. И ответы. Или новые вопросы.

Глава 25

Петрович и Матвей осторожно обходили замаскированные ловушки. Всматривались — нет ли сюрпризов, не оставил ли Шторм или незнакомец новых подарков. За их спиной раздался короткий, металлический скрежет — Семён прочищал линзы перископа. Матвей почувствовал, будто сам перископ, к которому прильнул старик, упёрся ему в спину тяжёлым, немигающим взглядом. Этот взгляд сквозь бронестекло и пепел был последней нитью, связывающей их с домом.

Они прошли несколько сотен метров. Дозиметры на запястьях, до этого пощёлкивавшие лениво и ровно, вдруг залились тревожной, захлёбывающейся трелью — застрекотали, словно нервные сверчки, почуявшие беду. Где-то рядом был локальный выброс, фоновая радиация плясала, как в лихорадке.

Петрович резко обернулся, вскинул обрез, ища источник. В одну сторону, обратно к дому, дозиметр чуть успокаивался. Но когда он поворачивался к развороченной щели отдушины в соседнем доме, прибор заходился в истерике.

Старик присмотрелся, сощурившись сквозь мутный пластик шлема. Под стеной, прямо из груди битого кирпича, поднимались невысокие, пухлые наросты. Они были нежно-синего цвета — нереально красивые, почти драгоценные, — и мелко подрагивали на ветру, словно от холода, словно живые.

«Могильный бархат».

Петрович жестом велел отступать. Они отошли на несколько метров, пока стрелка дозиметра не дрогнула и не поползла вниз, успокаиваясь. Только тогда старик подошёл к Матвею вплотную, приложил свой шлем к его маске — чтобы вибрацией передать голос, не используя рацию, сохраняя режим радиомолчания.

— Так близко от дома, — голос Петровича звучал глухо, но тревога пробивалась сквозь него, как ржавчина сквозь старую броню. — Когда они успели прорасти? Молодой, достань карту, карандаш. Помечай место.

Он говорил, а сам косился на отдушину, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выпрыгнет.

— Трупный цветок тут поселился. Надо будет выжечь. Не дать распространиться.

Матвей молча кивнул, доставая карту и делая пометку дрожащими пальцами. А Петрович смотрел на него, но видел другое.

Он вспомнил, как впервые увидел эту дрянь.

Было это через три месяца после первого Шторма. Возле старой аптеки, у разбитого входа, лежал человек. Петрович тогда ещё не растерял остатки того, что раньше называлось милосердием, и ринулся было проверить, жив ли бедолага. Но старый армейский ДП-5, висевший на плече, захлебнулся визгом раньше, чем он успел сделать три шага.

Он остановился как вкопанный. Вокруг тела, прямо из-под лохмотьев одежды, росли те самые наросты. Нежно-синие, завораживающе красивые — если бы не место, в котором им вздумалось прорасти.

Через неделю, когда Петрович снова проходил мимо, тела уже не было видно. На его месте колыхался густой, плотный ковёр из синеватых отростков с крошечными, флуоресцирующими шляпками, похожими на поганки. Они перекинулись на ближайшую стену, мелкие нити расползались дальше. Они поглотили труп? Переварили его вместе с радиацией, превратив в часть своего безумного, ядовитого ландшафта?

Петрович не знал, но понял тогда: этот мох, или гриб, или что там оно такое на самом деле — не просто растёт. Оно кормится. Радиацией в том числе. И лучше не знать, каков он на вкус.

А ещё через три дня он застыл перед тем местом снова, когда впервые увидел тех, кого потом будут называть «дикими». Двое стояли посреди зарослей синего бархата. Просто стояли, застыв на одном месте. Петрович десятым чувством понял: лучше не приближаться, не попадаться им на глаза. И в этот момент один из них медленно, очень медленно повернул голову в его сторону.

У того, кто посмотрел, не было глаз. Пустые, засохшие глазницы уставились прямо в душу. Петрович развернулся и побежал. Уже гораздо позднее он понял, что его спасло то, что дело было днём, и «дикие» в это время суток заторможены. Если бы это случилось ночью — он бы не отделался лёгким испугом.

— Выжечь всё, — повторил Петрович, возвращаясь в реальность. — И залить уксусом. Как тот скелет из ямы нам подсказал.

— Сергей, его звали Сергей, — в глазах Матвея нарисовался образ сидящего у стенки скелета с бейджиком на груди.

— Ага, тот самый, — кивнул старший. — Он ещё просил свечку за него поставить.

Он взглянул на карту в руках Матвея, убедился, что пометка сделана, и кивнул.

— Пошли.

Матвей убрал карту, крепче сжал лом. И пошёл следом. Но Петрович ещё несколько раз оглядывался, возвращался к той отдушине, будто он ждал, что оттуда высунутся истлевшие руки и поманят за собой — в синюю, смертельную мглу.

Они обошли «бархат», стараясь не приближаться, и свернули в разлом между домами. Дальше пошли не по открытой улице, а через лабиринт задних дворов — в царство опрокинутых мусорных баков, полузасыпанных детских площадок с проржавевшими качелями и скелетов машин, торчащих из пепла, как рёбра левиафанов.

Ноги проваливались в холодные, бездонные сугробы пепла по колено. Перелезая через рухнувший забор, Матвей услышал, как пепел скрипит в складках костюма, словно наждачная бумага, пытающаяся сточить ткань, резину, кожу.

Мир вокруг был не просто неизменным — он был навязчиво, удушающе постоянным. Всё тот же бурый, больной свет, будто на солнце навсегда повесили грязный фильтр. Всё тот же бесконечный, нудный, вездесущий пепел. Он лез повсюду: забивался в сочленения костюма, скрипел на стекле маски мерзким, скрежещущим звуком, оседал на плечах и капюшоне,