Шторм - Вячеслав Кельвин

Рывок. Ещё рывок. Пальцы онемели, но продолжали сжиматься, не слушаясь приказов, живя своей, отдельной жизнью. Плечо горело огнём — старый вывих напоминал о себе с каждым новым усилием. Нога пульсировала в такт сердцу, отдавая тупой болью в ступню.

Казалось, что вершины не существует. Что эта верёвка уходит в бесконечность, в самое серое небо, и никогда не кончится.

Но вот — долгожданная бетонная балконная плита.

Решётки, проржавевшие, тонкие, но ещё держащиеся — на честном слове и трёх болтах. Матвей ухватился за них, подтянулся, перевалился через край и рухнул на холодный бетон, тяжело дыша. Лежал, раскинув руки, глядя в бурое небо сквозь мутное стекло маски.

Добрался.

Жив.

Балкон был пуст. Дверь в квартиру зияла чёрным провалом, за которым угадывалась темнота — густая, непроглядная, готовая поглотить. Ни звука. Только ветер свистит в щелях, да пепел шуршит, оседая на перилах, на плечах, на стекле шлема.

Матвей сел, отдышался. Прижал ладонь к груди, проверяя, что сердце ещё бьётся. Отцепил крюк, обернул трос вокруг железного прута, закрепил конец за балконную решётку — надёжно, на совесть. Высунулся наружу, ветер ударил в лицо, бросил пригоршню пепла.

Он дал знак Петровичу — рукой, коротко, резко: «Поднимайся».

Внизу старик кивнул и взялся за верёвку. Матвей отодвинулся внутрь. Втянул воздух — горький, холодный, металлический. И сжал лом покрепче.

Петрович начал подъём. Медленно. Очень медленно.

Матвей вновь высунулся, смотрел, как старик, кряхтя и чертыхаясь, перехватывает трос, как его грузное тело раскачивается на высоте, как свинцовые пластины на его спине съезжают и били по рёбрам. Пару раз Петрович останавливался, замирал, отдыхал, повиснув на тросе, как огромная, уставшая птица.

Матвей не торопил. Он знал: торопить сейчас нельзя.

Он перевёл взгляд на квартиру. Внутри — хаос. Перевёрнутая мебель, груда тряпья, разбитая техника. И тишина, присыпанная тонким слоем пепла, занесённого ветром сквозь разбитые окна. В глубине лежал перевёрнутый диван с вырванными пружинами, торчащими наружу, как рёбра дохлого зверя; сломанный телевизор с разбитым экраном; горы мусора, обрывки обоев, куски содранного натяжного потолка.

Глаз зацепился за деревянные стулья — почти целые, крепкие, только сидушки выбиты.

«Если не фонит, можно скинуть вниз. На дрова. И диван тоже. И технику. Вон системный блок, монитор разбитый, но внутри наверняка платы, провода, радиодетали. Валере пригодятся. Таскать недалеко — сбросил с балкона, Петрович внизу соберёт. Или вместе потом заберём».

Мысль была автоматической, въевшейся в мозг за годы выживания: всё, что можно использовать, должно быть использовано. Квартиры на верхних этажах, куда трудно добраться, часто таили настоящие сокровища. Люди, спасаясь, бросали вещи, которые здесь, внизу, стали бы бесценными.

Но сейчас они пришли не за ресурсами. Они пришли за ответами.

Петрович наконец добрался до балкона. Матвей подал ему руку, втащил на площадку. Старик рухнул на бетон, тяжело дыша, словно запыхавшийся тюлень. Сидел, склонив голову, бессильно опустив руки, и только плечи его ходили ходуном.

Матвей ждал. Не мешал. Минута. Две.

Петрович наконец отдышался, поднял голову, посмотрел на него сквозь мутное стекло шлема, кивнул — коротко, по-своему. Схватившись за торчащую арматуру, встал. Кивнул, указывая на притаившуюся темноту квартиры.

Они зашли в неё. Ничего не вызывало явного подозрения.

Обычная давно заброшенная квартира, вывернутая наизнанку первыми, вторыми, десятыми волнами мародёров. Всё, что могло быть полезным — еда, лекарства, металл, провода — было выдрано с корнем, вынесено, растоптано. Остался лишь хлам, который никто не захотел брать.

Матвей быстро пересёк комнату, оценивая обстановку. Ничего. Пусто. Он уже перенёс тяжесть тела вперёд, собираясь шагнуть в чёрный провал двери, ведущей в коридор, когда...

Рука Петровича взметнулась вверх. Пальцы сжались в кулак. Чёткий, отработанный до автоматизма сигнал: «Стоп».

Матвей замер на месте, словно врос в пол. Мгновенно, без задержки. Тело подчинилось быстрее, чем мозг успел осознать команду. Зрачки расширились, вбирая скудный свет, пытаясь разглядеть угрозу. Внутри шлема стояла оглушительная тишина, нарушаемая только свистом его собственного дыхания в фильтрах.

Он не видел опасности. Но доверял этому застывшему, как камень, силуэту старшего позади — безоговорочно, как доверяют только тем, кто не раз вытаскивал тебя с того света.

Петрович медленно, очень медленно опустил дуло обреза, почти уперев его в пол. Кончик ствола замер в сантиметре от покрытого пылью паркета.

Взгляд Матвея последовал за дулом. И тут же увидел.

Следы.

Чёткие отпечатки того самого мелкого, технологичного протектора, что они видели у двери подвала. Не одна пара — как минимум две, наложенных друг на друга, перекрывающихся. Целая дорожка, утоптанная до почти ровной поверхности. Кто-то ходил здесь. Регулярно. Туда и обратно. От балкона в глубь квартиры и снова к выходу.

Матвей замер, даже дышать старался тише.

Глава 26

Петрович стоял посреди комнаты, не сводя глаз со следов на паркете. Левой рукой он расстегнул клапан на груди, вытащил спиральный провод с разъёмом прямой связи и молча протянул его назад, нащупывая руку Матвея. Тот принял холодный пластик, нашёл свой порт на поясе, вогнал штекер до щелчка.

В наушниках прозвучал короткий чистый писк — каналы синхронизировались.

— Натоптано, как на плацу, — голос Петровича в ухе был чистым, без единой лишней вибрации или помехи. Спокойным, как в мирное время. — Следы в обе стороны. Чей-то регулярный маршрут.

Он чуть повернул голову, оглядывая пространство сквозь мутное стекло шлема. Пыль, пепел, тени. И никого.

— Его логово где-то рядом, — продолжил Петрович, и в голосе его прорезалась та самая стальная нотка, которую Матвей слышал только перед самым опасным делом. — Иди вперёд. Я сзади, прикрываю. Рацию держим только на приём. Выход в эфир — только в экстренном случае. Ни единого шума.

— Понял, — одними губами ответил Матвей.

Он отсоединил провод, передал обратно. В этот момент по спине пробежал холодок — не от страха, от предельной концентрации. Всё тело напряглось, готовое к рывку или удару. В горле снова встал знакомый металлический привкус. Не от радиации. От адреналина.

Теперь они приближались к двери незнакомца.

Петрович плавно поднял обрез, и ствол, как стрелка компаса, указал в чёрный провал двери, ведущей в коридор — туда, откуда, по всем следам, ходил и возвращался тот, кого они искали.

Матвей кивнул. Давно отработанный жест.

Он двинулся вперёд, втискиваясь в тесный тёмный проход. Неудобный костюм скрипел, цепляясь за косяки, свинцовые пластины глухо били по рёбрам на