Шторм - Вячеслав Кельвин

Матвей Матвей предлагал шаг в неизвестное. Разведку. В мир, где ещё возможны договоры, а не только пули. Мир, в котором враг может оказаться не врагом, а просто другим выжившим. Таким же, как они.

Петрович смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на Семёна. Тот молчал. Но в его глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнуло что-то. Не согласие. Не отрицание. Скорее — готовность рассмотреть.

— Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил Петрович тихо. — Если он там, если он захочет нас убить — он убьёт. Без шума. Без шанса. Подумать только, ты предлагаешь идти к нему самим! Вот они мы! Режь нам глотки! — он хотел стукнуть по столу кулаком, но, замахнувшись, остановился. Ирка в «гостиной» наверняка почувствовала бы этот удар.

— Нет. Я против, — закончил он и положил руку на стол. Осторожно.

— Понимаю, — кивнул Матвей. — Но если мы сейчас уйдём в глухую оборону, если начнём ставить ловушки и ждать — мы никогда не узнаем ничего. Он будет там, за стеной, и мы будем жить в страхе. — Он посмотрел на карту, на крестик, отмечавший тот балкон. — Я лучше узнаю правду и умру, чем буду всю жизнь гадать, кто там и чего он хотел.

В «жёлтой» снова стало тихо. Только гудела вентиляция да где-то далеко капала вода.

Матвей продолжил.

— Если бы он хотел, он грохнул бы нас ещё на балконе. Или, когда мы возвращались. Или когда я ходил с Валерой ветряк чинить. Или, когда мы, трое, вывалились вчера наружу его следы смотреть. Или, сегодня, когда на его патрон кинулись, как дикари.

Петрович смотрел на него, качал головой. Не соглашаясь, а готовясь отрицать. Затем он посмотрел на свои руки в перчатках. Медленно повернул ладони к тусклому свету, будто видел их впервые. Там, под слоем брезента, резины и ткани — руки строителя, защитника... убийцы. Каждая мозоль, каждый шрам, каждая въевшаяся в кожу полоска грязи — его линия жизни.

Потом перевёл взгляд на карту. На крестик, отмечавший тот балкон. На линии маршрутов, исчертившие изнанку старого плаката. Смотрел долго, будто пытался увидеть в этой паутине линий ответ.

Было видно, как Петрович сдерживает себя.

— Твой вариант, Матвей, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, — самый рискованный. Он предполагает, что у чужака есть разум и правила, как у тебя, как у нас. В нашем опыте такого не было. Нас всегда хотели сожрать с потрохами.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— «Дикие» — звери. У них одно правило: жрать. «Штыки» — машины. У них устав и приказы. «Деловые» — падальщики. Им нужна выгода, и они её берут, где могут. У всех правила простые: сильный ест слабого. Или слабый становится вещью.

Матвей подскочил.

— Но незнакомец уже нарушил эти правила, — не сдавался он. Голос его звучал сдержанно. — Он мог бы уже съесть нас. Или сдать «штыкам». Или просто убить, пока мы спали. Но он не сделал ничего. Значит, его правила — другие.

Он обвёл взглядом Петровича и Семёна.

— Он проявляет к нам интерес. Не агрессию. Интерес. Твой план, Петрович — война. С тем, кто знает, где наша нора, и, судя по всему, он технологичнее нас. А мы о нём не знаем ничего.

Он повернулся к Семёну:

— Твой план требует много времени, сил и людей. Он отвлекает нас от вылазок за едой, за ресурсами. Пока мы будем сидеть в засаде, Семья может просто не дожить до результата. Нас мало. Если что-нибудь случится со мной или с Петровичем — то все будут обречены на голодную смерть. Я не предлагаю нападать. Я предлагаю собрать информацию.

Он замолчал. Сказал всё, что хотел.

Наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием трёх мужчин и гулом вентиляции где-то в глубине подвала.

Семён, всё это время молча потиравший культю, вдруг поднял голову.

— Согласен с тобой, малой.

Голос его прозвучал неожиданно, и даже Петрович удивлённо поднял голову, обернулся к нему.

— Но только сбор информации, — добавил Семён, глядя на Матвея в упор. — Чуть что — сразу домой. Никакого геройства. Никаких попыток контакта. Просто смотрим. Понял?

Матвей кивнул.

Семён перевёл взгляд на Петровича.

— Как тебе такой расклад?

Петрович медленно поднял взгляд к потолку. Несколько секунд рассматривал трещины на нём. И медленно, очень медленно кивнул.

— Идём.

Он провёл ладонью по лицу, будто смывая с него усталость последних дней.

— У меня уже галлюцинации от этого незнакомца. Устал. — Он посмотрел на Матвея. — Проведаем дом через дорогу. Сегодня же.

Он задумался на секунду, прикидывая детали.

— Матвей, рацию не используем. Режим радиомолчания. Если надо поговорить, то, по старинке, маска к маске и шёпотом. Если разойдёмся — встречаемся здесь. Или не встречаемся. Как карта ляжет.

Они переглянулись. Это был компромисс. Осторожная попытка совместить паранойю с остатками любопытства, жестокость выживания — с призрачной надеждой на то, что враг может оказаться не врагом.

Больше обсуждать было нечего. Решение, хоть и рискованное, было принято. В наступившей тишине «жёлтой» комнаты раздался скрип — Семён опять начал машинально потирать свою культю, и этот звук казался сейчас подтверждением того, что решение принято.

Молча, кивнув друг другу, Матвей и Петрович начали готовиться.

Они одели маски. Ещё раз проверили стяжки. Каждый шланг — на герметичность. Каждый патрон в оружии — на месте. Матвей снова взял свой лом с лезвием, трос с кошкой. Петрович — обрез и запасную обойму самодельных патронов. Семён оставался на посту. Лицо его было каменным, непроницаемым, как стена бункера.

— Молодой, — окликнул он Матвея, когда тот уже был готов. — Новый пароль. Когда вернётесь и если всё будет хорошо, сигнал такой: скрестить руки на груди. Как будто замёрз. Понял?

Матвей кивнул, показал жест.

— Оно самое, — одобрил Семён.

Он обернулся к Петровичу:

— Если не вернётесь через четыре часа, мы завалим вход и уйдём через чёрный ход. В коллекторы. По разработанному плану. Первый привал вам известен.

Петрович кивнул.

Аварийный план был. Между собой они его обговаривали не раз и не два. Уйти в канализационный коллектор, в эту тёмную, сырую кишку, уходящую в неизвестность. Это была