Эра Бивня - Рэй Нэйлер

и сфотографировали карту, рисунки, все остальное. И благополучно убрали в архив – пылиться рядом с прочими околовоенными враками. Лишь пятнадцать лет спустя, когда Димитриос вновь попытался продать им эти данные, турки заподозрили неладное. Выехали на место, подняли тарелку с морского дна, а потом навсегда закрыли Димитриосу рот. Теперь новые технологии в их распоряжении, и очень скоро мир изменится. Наша позиция в нем будет отнюдь не такой выигрышной.

Может, оно и к лучшему, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Взмывающая в космос ракета отражалась в зрачках Элвина; он продолжал:

– Они утверждают, что хотят использовать новые технологии исключительно в мирных целях. Приводят массу доводов в пользу правомерности своих действий: законы о международных водах и границах поисково-спасательных зон, существующие соглашения по поиску и спасанию терпящих бедствие судов и так далее и тому подобное. Не суть важно. Вариантов у нас не так много. Если мы не хотим затевать новую войну, остается только жаловаться Совбезу ООН, топать ножками и требовать, чтобы нам отдали тарелку. Конечно, турки этого не сделают. Им прекрасно известно, что козырей у нас не осталось.

– И чем это нам грозит?

– Ну, мы станем слабее, как я уже говорил. Но это не конец света. Что поделать, будем учиться жить в новой реальности и добиваться подписания новых соглашений о мирном использовании инопланетных технологий.

– Зато Димитриосу наконец кто-то поверил, – сказала я. – Жаль, что это стоило ему жизни.

– Не каждого уголовника хоронят на Марсе! – хмыкнул Элвин.

Я вспомнила мальчика в пещере, прошептавшего мне на ухо: «Я всегда мечтал о ракетах и космосе. Мечтал улететь. Но так и не смог. Даже из пещеры не смог выбраться. Так пусть выберется хотя бы мой прах. О большем я не прошу. Не оставляйте меня в этом мире».

– Димитриос был не только уголовником, – сказала я. – Сначала он был просто одиноким мальчишкой.

По мере приближения к верхним слоям атмосферы огненная полоса удлинялась. Хвост ракеты над столовой горой уже растворялся в закатных облаках.

Очень скоро он исчез бы без следа.

Рассказы

Mutability. Первая публикация в журнале Asimov’s Science Fiction, июнь 2015.

Eyes of the Forest. Первая публикация в журнале The Magazine of Fantasy & Science Fiction, май – июнь 2020.

Father. Первая публикация в журнале Asimov’s Science Fiction, июль – август 2020. Премия Prix des lecteurs de Bifrost (2022). Номинация на премию Asimov’s Readers’ Awards (2021).

The Death of Fire Station 10. Первая публикация в журнале Lightspeed, октябрь 2019.

Sarcophagus. Первая публикация в журнале Clarkesworld, апрель 2021.Финалист Мемориальной премии Теодора Старджона (2022). Номинация на премию Clarkesworld Reader’s Poll (2021).

Yesterday`s Wolf. Первая публикация в журнале Clarkesworld, сентябрь 2021. Премия Clarkesworld Reader’s Poll (2021).

Muallim. Первая публикация в журнале Asimov’s Science Fiction, ноябрь – декабрь 2021. Премия Asimov’s Readers’ Awards (2022).

The Empty. Первая публикация в журнале Asimov’s Science Fiction, ноябрь – декабрь 2022. Номинация на премию Asimov’s Readers’ Awards (2023).

The Summer Castle. Первая публикация в журнале Nightmare, февраль 2022.

Изменчивость

Мы точно облака вокруг луны полночной.

О, как они спешат, горят, дрожат всегда,

Пронзают темноту! – но гаснет свет непрочный,

Их поглотила ночь, и нет от них следа.

Перси Биши Шелли. Изменчивость. Пер. К. Бальмонта

Кафе было почти идеальное. Особняк, в котором оно располагалось, построили еще в начале двадцатого столетия. В архитектурном плане он представлял собой помесь ар-деко, псевдомавританского и русского стиля с акцентами в виде куполов и витражных окон. Пройдя в арку в духе «Тысячи и одной ночи», вы оказывались в передней с восьмиугольными кафельными плитами на полу и бирюзовой штукатуркой на стенах цвета яиц дрозда. Там можно было раздеться и повесить пальто на один из медных крюков в правой стене, после чего повернуть налево, в очередную арку, украшенную лепными виноградными лозами, и наконец очутиться в главном зале. Здесь был сводчатый потолок, как в мечети или турецкой бане, голубая византийская плитка на полу и осыпающиеся фрески на стенах, перемежаемые картинами в массивных рамах и хвалебными отзывами почетных клиентов. Одну из стен почти целиком занимала огромная деревянная барная стойка, украшенная ручной резьбой, тусклыми зеркалами в отметинах времени и массивными пыльными бутылями.

Там же, за барной стойкой, неизменно восседал хозяин заведения: потирал бритую голову и созерцал шахматную доску. Противники у него всегда были одни и те же. Противник номер один – высокий сухопарый мужчина в рубашке с грязным воротничком – без конца мусолил губами висевшую изо рта нитку. Противник номер два – дюжий толстяк с покатыми плечами, а Противник номер три – девица лет тринадцати, с чересчур крупным носом, до которого ей еще предстояло дорасти, и светлыми волосами пепельного оттенка, будто вымазанными золой. В наши дни не каждый день встретишь ребенка. Очень серьезная, девочка всегда приходила в кафе с книгой – настоящей бумажной книгой. Где только она их доставала?

Неизвестно, кто одерживал победу в этих долгих безмолвных партиях. Закончив игру, Противник номер один и Противник номер два сразу вставали и уходили, не выказав ни радости, ни досады. Девочка же всегда оставалась и часами читала книгу, иногда попивая какао за стойкой, покуда хозяин занимался другими делами. Дочь? Кто знает… С посетителями – за исключением этой троицы – хозяин никогда не разговаривал.

Остальное пространство заполняли столы, стулья и свет. Столы были разномастные: прямоугольные офисные, фабричные из толстых дубовых досок, изящные балконные с мозаичными столешницами. И стулья были им под стать: венские, с прямыми спинками, плетеные, табуреты. Каждый со своим изъяном, к каждому нужен свой подход, если хочешь устроиться с удобством. Всякий раз, когда утром Себастьян приходил в кафе, мебель была расставлена иначе. Свет тоже менялся вместе с небом и временами года, струился сквозь витражные переплеты, рассыпаясь цветными зайчиками по кафелю, столам и стульям.

Потому в кафе вас не покидало, с одной стороны, ощущение остановившегося времени – историческое здание с причудливой архитектурой, коллекция мебели разных стран и эпох, бесконечная партия шахмат за стойкой – и вместе с тем ощущение постоянных перемен, рождаемое пестрой игрой света и непрерывным танцем столов и стульев. Вдобавок здесь подавали восхитительные макаруны. И обслуживание было выше всяких похвал.

Однако милее всего сердцу Себастьяна был уголок в дальнем конце зала, у окна: там стояло огромное фиолетовое кресло с потертой бархатной обивкой и массивный дубовый стол.