Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Об этом не переживай, все купим. Заодно пару модных вечерних образов соберем. – Он хохотнул. – Ладно, Сильвия, и не из таких передряг выпутывались. Прорвемся!

Опять «Гроппи». В зале сумерки. Розовый закат пылает в истлевших зеркалах. Мраморные столики сияют в полумраке лунными дисками. Димитриос сидит напротив, его лицо почти неразличимо. Чиркает спичка, и тьму вспарывает полоса света. Огонек дрожит и гаснет, сменяясь алым кометным следом от зажженной сигареты Димитриоса.

– Сколько раз я сидел тут вечерами в полутьме! Тогда в Каире экономили электричество, свет не включали до последнего. И вот я сидел и ждал какого-нибудь клиента. Или просто заходил выпить чаю. Романтика, а? Я полз, как паук, по тонким нитям информации, ощупывая их и проверяя, где дрогнет. Я торговал слухами. Любыми. Меня интересовало все: от передвижения танков до интрижек александрийских чиновников. Я наивно полагал, что владею важными сведениями. Что в моих закромах всегда найдется какая-нибудь ценная грязь. Слухи о второй тарелке я использовал как наживку. Слушок-то пополз еще в тридцать девятом: американцы, мол, нашли что-то у себя в пустыне. И тогда мои приобретения – карта, наброски – превратились в товар. Я стал потихоньку отпускать леску, но главный секрет держал при себе: так ювелир держит самое ценное кольцо в сейфе, показывая его лишь тем покупателям, которым прискучат безделушки в витринах. Сперва попытался продать информацию англичанам – в Каире и Лондоне. Потом бухарестским фашистам. Добрался до Варны. Один раз сам вышел в море, хотел разыскать тарелку – даже увидел ее мельком под водой, а потом нас обстреляли русские. Чудом ноги унес.

Димитриос делает затяжку, и его лицо, точно кровавая луна, на мгновение проступает из тьмы, затем вновь исчезает.

– Куда бы я ни подался, война всюду меня опережала. А потом она кончилась, и моя сеть рассыпалась. Я нашел другую работу, занялся привычным делом: перевозкой нужных «грузов» – самых разных, в основном запрещенных, но всегда востребованных. Карта и наброски по-прежнему были у меня, однако я едва сводил концы с концами. Выходить на нужных людей становилось труднее. Я обратился к американцам – меня послали к черту. Попробовал заинтересовать турок, и те сперва сделали вид, что клюнули – встречи, звонки, – но в итоге тоже отказали. Тогда я пошел к русским. Они назначили встречу на пристани. А ведь я не дурак, мог бы и догадаться, чем это закончится. Сколько тысяч людей – застреленных, зарезанных, задушенных – сброшено в эти воды?.. Дно Босфора устлано мозаикой из наших черепов.

Димитриос медлит.

– Они приехали чуть раньше. Минут на десять. Я как раз взглянул на часы, когда мне в спину воткнули нож. Дул ветер, моросил мелкий дождь. А потом все поглотила тьма… – Он опять умолкает. – А вы в самом деле меня слушаете. Наконец-то!

– Я обещала.

– Вы слушаете в надежде получить искомое? Или из жалости?

– И то и другое, – честно отвечаю я.

Он кивает.

– Знаете, все эти годы я тешил себя мыслью, что все идет по плану. Что мне действительно удалось выбраться.

– Выбраться? Откуда?

Я слышу все, что происходит в кафе: звон бокалов на подносе в руках официанта, крики уличных торговцев с улицы. Потрескивание тлеющего табака на кончике сигареты. Однако сквозь лицо Димитриоса видны зеркала в золоченых рамах: он начинает растворяться.

– Из пещеры.

Он делает затяжку, и сигарета вдруг вспыхивает: уголек разгорается в пламя, все накрывает волна жара – и мы уже в новом месте. Утоптанный земляной пол, на каменных стенах пляшут отсветы небольшого костерка. Вся пещера наполнена звуками дождя. Сквозь грохот льющейся воды слышится вой.

– Волки загрызли моих коз, – шепчет Димитриос.

Его шепот доносится словно из ниоткуда. Вот он, кутается в плащ из козлиной кожи, глядит в огонь, но со мной говорит не он, а другой Димитриос.

– Их было очень много, сотни. Зима выдалась долгая и холодная. Волки изголодались. Они преследовали нас много часов подряд. А потом напали. Я смог сбежать и укрыться в пещере, а козы все кричали от боли и страха – прямо как люди. Расправившись с моим стадом, волки побежали за мной. Они кружили у входа всю ночь. То и дело показывались в проеме. Вон, смотри!

Мальчик оборачивается и швыряет камень в какую-то серую тень, на миг проступившую из ночного мрака. Я вижу перекошенное от ужаса и одиночества лицо ребенка. Он плакал часами. Глаза распухли и покраснели. Мне хочется обнять его, но я боюсь повредить петлю: она стала тонкая, как папиросная бумага. Я не двигаюсь с места.

– Так я провел всю ночь. От страха с ума сходил. В прямом смысле этого слова: что-то бормотал себе под нос, скулил, вскрикивал. Порой принимался петь давно забытые колыбельные. Или песни, которые слышал когда-то по радио. Лишь бы не думать о том, что снаружи.

Примерно через час после рассвета они ушли. Я выполз под серое небо. Вот только… на самом деле я не покинул пещеру. С того дня я так и сидел в ней. Годами. То есть я жил с приемными родителями и пас коз, но меня не покидал страх, что волки за мной вернутся. Конечно, вернутся! А когда я увидел горящий в небе биплан, прилетевший откуда-то, решил, что наконец нашел выход из пещеры. Да, теперь я был уверен, что смогу уехать с этого проклятого полуострова и оставить свой страх позади.

С полуострова-то я уехал, однако мой страх никуда не делся. И одиночество тоже. Всю свою жизнь я чувствовал себя гонимым и одиноким. Всю жизнь. И лишь теперь смогу освободиться от этих чувств. Но перед уходом я хочу кое о чем вас попросить.

Мальчик подается ближе и что-то шепчет мне на ухо.

– Хорошо, – говорю я. – Это я могу сделать. Обещаю.

И он исчезает. В пещере больше никого нет: только я, затухающий костер и тени на стене. А на плаще из козлиной кожи – карта.

Выстрелы. «Коктейли Молотова». Запах озона и серы от лучевых пушек. Комнату заволок дым. Надо мной нависал Элвин.

– Очнулась! Хорошо. Надо выбираться. Идти можешь?

– Вроде да.

Поначалу меня шатало, перед глазами все плыло: я еще не до конца вернулась в реальность.

– Быстрее, – поторапливал меня Элвин. – Все рушится.

– Погоди. Я должна тебе кое-что сказать.

И я сказала.

– Будет исполнено, – отозвался он. – Пусть нам и придется за это заплатить.

Он повернулся к одному из солдат в форме УСС защитного цвета, перепуганному