Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Он кивнул мне. Ветер слегка растрепал его набриолиненные волосы, и они встали торчком, как иглы дикобраза.

– Под стать вашей работе, верно? Богиня вам поможет, если сделать ей небольшое подношение. Каждый день мои соотечественники, сами того не зная, поклоняются Гекате. Мы, коренные стамбульцы, знаем: Геката по-прежнему охраняет наш город, и улицы Стамбула – ее храм.

Я опять невольно вспомнила парящую в ночном небе Элеонору Рузвельт. Если это не колдовство, то что?

– Никто меня не слушал. Поэтому тарелку так и не нашли. – Димитриос хмурит брови. «Гроппи» больше нет, мы стоим на палубе корабля, который тяжело раскачивается на бушующих морских волнах. – Вы тоже не слушаете.

– Неправда. Я хочу вас выслушать, Димитриос. Очень хочу.

Он перегибается через перила и показывает пальцем на волны:

– Присмотритесь хорошенько и увидите. Вон там, чуть в стороне. Не очень глубоко.

И я действительно вижу: темный овал, словно тень облака на воде.

– Они думали, это просто затонувший корабль. В общем, так и есть, только корабль этот бороздил совсем иные океаны.

Я вглядываюсь в его лицо, по которому хлещут струи дождя. Хочу спросить, где мы. Узнать координаты. Долготу и широту. Далеко ли до берега? Скорее всего, далеко. Я пытаюсь найти какой-нибудь ориентир, но вокруг ничего не видно.

– Мне всадили нож в спину. Я их даже не слышал. Стоял на пристани, глядел на Босфор. Был сильный ветер, моросил легкий дождь.

– Кто? Кто это сделал?

– Не видел, – отвечает он.

Димитриос постарел – он все еще моложе того Димитриоса, что лежит на столе, но уже близок к собственной смерти. Я вижу каждую морщинку на его коже, успевшей загрубеть с тех пор, как он мальчишкой пас коз приемных родителей. Кожа стала пористой от анисовой водки, крепкого табака и тысяч ночей в кабаках Афин и Салоников. На одном веке появился шрам, оставивший проплешину в густых черных ресницах. Я вижу мельчайшие капли водяной пыли на его щеках, поросших неровной пегой щетиной. На заднем плане тысячи горящих бипланов летят по безликому свинцовому небу. Или это ракеты? Да, ракеты.

Прямоугольник солнца из единственного окошка освещает лист бумаги, на котором я рисую. Теперь это уже не биплан, а ракета. И она не падает, а взмывает в небо.

Время на исходе.

– Я почувствовал нож, – говорит Димитриос. – Почувствовал, как убийца – настоящий профи – прокручивает его в ране, чтобы повредить жизненно важные органы. А потом я упал в воду.

– С кем вы должны были встретиться?

Он смотрит в небо.

– Я, кстати, тоже их вижу. Ракеты. Они проделывают дыры в материи этого мира – вернее, того, что от него осталось. Вы хотите сказать, что время на исходе. Хотите меня поторопить. Никто никогда так и не выслушает мою историю.

– Петли начинают рушиться, – сказала я. – Они разрушаются, как магнитная пленка на катушке, которую слишком часто проигрывали, – растягиваются, крошатся, распадаются на фрагменты. Мы научились пользоваться этими технологиями, но так и не разобрались, как они устроены. Увы, у нас очень мало времени. Я больше не смогу с вами встречаться.

– Знаю, – отвечает Димитриос. – Я понимаю, что умер, и не тешу себя иллюзиями. Помню у Вергилия: «Место здесь только теням и ночи, сон приносящей». Знаю. «Ныне катают меня у берега ветер и волны»[7]. Это была одна из немногих книг в доме моих приемных родителей. Я перечитывал ее множество раз, так что царство мертвых признал, как только увидел.

Он поднял глаза к небу.

– Пожалуй, я смогу немного замедлить процесс. Ведь теперь меня наконец-то готовы выслушать. Приходите завтра.

– Завтра может не быть, – говорю я.

– Сегодня вечером я обращаюсь к вам, граждане Америки, с чувством горечи и глубокой тоски на сердце. Я долго сомневался, стоит ли об этом говорить, и боролся с собой. Как вы знаете, я очень дорожу своей личной жизнью. Впрочем, думаю, все дорожат. В каждом из нас есть стремление скрыть от окружающих свои горести: лелеять их в одиночестве, в темных закоулках души, подальше от любопытных глаз. Вот и я хотел поддаться этому порыву. Не показывать никому свою боль, вынашивать ее за закрытыми дверями. Увы, нельзя. Таково бремя публичной жизни – бремя, которое никогда не тяготило меня так, как сейчас. Однако я перед вами в долгу и всегда обязан помнить о своем долге, ведь вы, граждане Америки, доверили мне высший государственный пост, тем самым наделив огромной властью и вместе с тем огромной ответственностью. Я обязан не только вести вас за собой, но и защищать.

Мы сидели в моем номере. Элвин прислонился спиной к роскошным гостиничным обоям и держал в руке стакан. Я растянулась на кровати с холодным полотенцем на лбу. Как всегда, голос Рузвельта по радио звучал уютно и задушевно, словно он сидел рядом, здесь, в Стамбуле, и беседовал с нами с глазу на глаз.

– Защищать в том числе от слухов и от паники, которую они сеют. Поэтому сегодня я решил обратиться к вам с рассказом о своем личном – и в то же время нашем национальном – горе. Элеонора Рузвельт, моя супруга и самый близкий сердцу человек, спутница моей жизни на протяжении многих десятилетий, предала меня и тем самым предала всех нас. Она бежала из страны в неизвестном направлении, прихватив с собой несколько таких же сбившихся с пути людей. Они потеряли веру в американский народ и задумали разрушить то, что строилось руками миллионов.

Я попыталась сесть, но от усилившейся головной боли у меня едва не раскололся череп, и я замерла.

– Дабы оправдать ваше доверие, я буду предельно честен. К Элеоноре примкнула генерал Хеди Ламарр и еще ряд людей, входивших в высшие эшелоны власти нашей страны. Более того, они ушли не с пустыми руками, а прихватили с собой секретные технологии, которые могут представлять угрозу для безопасности Соединенных Штатов.

Элвин смотрел в свой бокал – точнее, вглядывался в кубики льда на дне, словно надеялся прочесть в них будущее.

– Я знаю, каково это – сомневаться. Я сам не раз предавался сомнениям и чувствовал себя раздавленным ходом истории и чудовищным бременем возложенной на мои плечи ответственности. Я не понаслышке знаю, на какие жертвы приходится идти перед лицом необходимости, и миллионы моих соотечественников тоже знают об этих жертвах и шрамах, что остаются от них на душе. Однако, в отличие от госпожи Рузвельт и ее соратников, я не