Эра Бивня - Рэй Нэйлер

мясорубку Югославии – организовывать сербское сопротивление. Глядя на добряцкое строение его черепных костей, ни за что не угадаешь, скольких он зарезал и удавил в темных подворотнях. Такой человек не способен убивать, думаешь ты. А потом вспоминаешь, что вообще-то он двоих при тебе уделал – и не поморщился.

– Такие уж мы дотошные, – сказал Элвин.

Рыбак слегка поклонился.

– О да. И мы тоже – особенно когда дело касается нашей дружбы с Америкой и обязательного по Уставу ООН обмена разведданными с УСС. Это наш священный долг!

Он повернулся ко мне и отвесил очередной легкий поклон.

– Надеюсь, мисс Альдштат, предоставленные мной сведения помогут вам в работе. Теперь я вас покину.

– «Священный долг», ну-ну, – пробормотал Элвин, как только старший инспектор отбыл, – который они исполняют, когда сочтут нужным. Дождались, пока русские прикончат Димитриоса, и тогда уже поделились слухами о второй тарелке. Покойники не разговаривают, можно и поделиться – вреда не будет. Если бы они знали, что с нашими технологиями и мертвые заговорят, не видать нам Димитриоса как своих ушей.

Вестибюль отеля. Стены из ржаво-красного мрамора с зеркалами в золоченых рамах. Вокруг массивных мраморных колонн – диванчики и кресла в малиновом плюше. Тут и там стоят и тихо беседуют люди. Живой музыки – как в большинстве роскошных европейских гостиниц – здесь нет, поэтому слышен скрип кожаных туфель и гул разговоров. Человек с лицом, как у больной борзой, наклонился ко мне: подмечаю красную ленточку Почетного легиона на лацкане его пиджака и пожелтевшие усы на хрупком от старости лице. Другой человек, седовласый, с обвисшими веками и остроконечной бородкой, разглядывает меня поверх чашечки с турецким кофе. В руках у него номер газеты «Фёлькишер беобахтер» – увы, не видно, от какого числа. И время года не угадать: освещение в вестибюле только электрическое. В этом внесезонном месте нет ни единого окна, выходящего на улицу.

Тот, что с бородкой, заговорщицки подается ко мне:

– Вы хотели поговорить с фрау фон Колер. Мы это устроили.

И сразу же петля переходит в другую: я в пышно убранной гостиной. Стулья с позолоченными спинками расставлены для беседы. Передо мной женщина с косами цвета бамбука, приколотыми к голове, как у крестьянской девочки из Шварцвальда. Лунный камень ее серег перекликается с бледными волосами.

– Не могу выразить, как я счастлива, что французы объявили Париж открытым городом. Представляете, если бы пришлось бомбить Лувр?!

В ее духах угадывается нотка жасмина, но меня – Димитриоса – куда больше интересует дорогой немецкий радиоприемник рядом с самым удобным столиком в гостиной. Я развлекаюсь тем, что придумываю, как его украсть. Пожалуй, можно подкупить кого-то из персонала.

– Я уже ухожу, – говорит фрау. – Меня пригласили на закрытый показ запрещенного французского фильма в министерстве. С удовольствием позвала бы и вас, но вы же понимаете, голубчик. Для сборища румын у вас слишком греческая наружность. Они сразу начнут задавать вопросы. Вы не могли бы передать мне информацию прямо сейчас?

Я опять в вестибюле. Ко мне наклоняется человек в форме немецкого генерала, едва не утыкаясь в меня своим острым носом и орденами – прусским «За заслуги» на груди и немецким Рыцарским крестом на шее.

– Передайте это своим друзьям в знак моего искреннего расположения – маленький лакомый кусочек: Молотов был недоволен, когда в ноябре приезжал в Берлин. Гитлер, видите ли, не признал притязания русских на Турцию. Балканы, включая Турцию, – зона его интересов, как он сказал. Это, несомненно, омрачило российско-германские отношения. Возможно, присутствие нескольких немецких дивизий в Польше и на Балканах сохранит дружбу между нашими странами. – Он прищурил серые глаза, обрамленные паутиной морщин. – Но, боюсь, этого будет недостаточно.

– А что насчет моего предложения?

– Война, мистер Макропулос, оставляет мало времени для размышлений и предположений. Мы вынуждены мыслить прагматично. Даже если бы запрашиваемое вами исследовательское судно было под удобным флагом, существуют риски, которые многим покажутся неприемлемыми. Еще они хотят знать, откуда у вас эта информация и располагаете ли вы какими-либо доказательствами – например, картой? Это поможет мне их убедить.

– Боюсь, это не входило в наши договоренности, – отвечаю я.

Теперь я – просто мальчишка, пасу коз на склоне горы. Кругом – лишь камни, чертополох и залитое солнцем небо. И по этому небу падает, вертясь в воздухе, горящий биплан. Издали доносится глухой удар о землю: с таким звуком падает на асфальт выброшенный из кузова мешок муки.

Я сижу на полу в пустой комнате с белеными стенами. Прямоугольник солнца из единственного окошка освещает лист бумаги, на котором я рисую. Теперь это уже не биплан, а ракета. И она не падает, а взмывает в небо.

Я в воде. На горизонте полыхает судно. Слышу собственный голос, бормочущий молитвы.

И вдруг заглядываю в глаза самому Димитриосу.

Этот Димитриос гораздо моложе того, что лежал на столе. Он подтянут, голова увенчана густыми черными кудрями. Усики, смотревшиеся нелепо на раздутом трупе, сейчас выглядят весьма элегантно. Он рассеянно смотрит не на меня, а куда-то мне за спину.

На безупречном королевском английском он произносит:

– В каирском «Гроппи» царила чудесная атмосфера декаданса. Утренний кофе с эклерами среди древних зеркал в темных отметинах времени. Дамы в дорогих мехах, господа в блестящих авто. Каир. Город древний и неподвижный, как сама пустыня. Казалось, там ничего не происходит и не может произойти. Война никогда не начнется. Мы пеняли на свет: в плоском белом свете пустыни все выглядело иллюзорным и ненастоящим.

Я поворачиваю голову. Каирское кафе заполнено британскими солдатами, беседующими над фарфоровыми тарелками, хрупкими и желтоватыми, как старые кости.

– Они решили, что от меня может быть какая-то польза. Думаю, в те годы их разведка работала с тысячами осведомителей. Информацией торговали все кому не лень. Рынок был ею переполнен. А война… Что война? Ее объявили, но сражений-то не было. Все казалось теорией. Игрой. Липовая война – так ее потом окрестили. Сталин и Гитлер поделили Польшу, да, и что с того? Кому какое дело до поляков, в конце-то концов? Кто готов за них умирать? В английских газетах выходила такая реклама: «В отеле «Ройял Виктория» в Сент-Леонардс-он-Си банкетный зал и туалеты защищены от газа и осколков».

Он отпивает кофе и смотрит мне в глаза. (Мне? Или кому? В этом лабиринте памяти я должна быть Димитриосом, разве нет? Что здесь творится?)

– Конечно, в Финляндии волки уже вовсю пировали. Однако меня пригласили в Англию – рассказать свою историю. Там был вообще другой мир: все словно торопились перед грозой сыграть еще один сет в