Эра Бивня - Рэй Нэйлер

не только в нем: в его окружении есть люди, которые спят и видят, как бы причинить мне зло. Не знаю, сумел бы он им помешать? Да и стал бы пытаться? Мы уже давно не ладим, столько обид накопилось… Еще за несколько лет до моего побега стало ясно, что мы с Франклином отдалились – слишком много ран нанесли друг другу, обросли слишком толстыми рубцами. Особенно после интернирования японцев: как я с ним билась, сколько у нас было ссор по этому поводу! И с каждым годом таких поводов становилось больше и больше. Подавление бунта в Манзанаре, затем жестокая расправа над участницами «розового разгула», которые всего-навсего пытались сохранить свои рабочие места. Он предал русских, наших союзников во Второй мировой, и развязал Послевойну. А теперь этот сфабрикованный процесс против Мартина Лютера Кинга…

– Кинг взорвал церковь!

– Милая, вы многого не понимаете. В Вашингтоне столько закулисных интриг! Наша страна… – Она помедлила и провела рукой по роскошным гостиничным простыням: мне еще никогда не доводилось спать на таком плотном и гладком шелке, как в «Пера Палас». – С тех пор как в тридцать восьмом разбился тот космический корабль, наша страна в опасности. Год за годом ее постепенно захватывают параноики. Они не всегда были такими. Поначалу эти умные и прагматичные люди стремились использовать найденные технологии для борьбы с фашистами и Японской империей. У них все получилось: мы сокрушили врага. Победа над нацистским злом укрепила наше могущество. Казалось бы, она должна была принести нам чувство безопасности, сделать нас увереннее и вдохновить на создание нового мира – мира без войн и распрей. Однако власть разлагает людей. Мы не стали увереннее. Наоборот, нами все сильнее овладевала паранойя. И особенно подвержены ей оказались те, кто был наверху. Люди, дорвавшиеся до такой несокрушимой, непобедимой власти, какую получила наша страна, очень боятся ее потерять. Они начинают думать, что никто, кроме них, не способен правильно ею распоряжаться, что только они имеют право вести за собой остальных. И тогда они начинают гнить изнутри. Я видела, как эта гниль поражает мою страну. – Элеонора посмотрела мне в глаза. – И моего мужа.

Я вспомнила еженедельные беседы у камина с Ф. Д. Р., его успокаивающий голос. Он не производил впечатления гниющего изнутри человека. Наоборот, я отмечала, что у него все под контролем.

– Ну хорошо, а вы-то что предлагаете? Отдать власть русским? Мы видели, что они сделали с Польшей. Или, может, спустим с поводка Германию?

– В том-то и суть, – ответила Элеонора. – Вариантов – великое множество, а мы ослепли и отказываемся видеть альтернативы. Страх – это туннель. Любой, кому в жизни хоть раз бывало по-настоящему страшно, подтвердит: периферическое зрение отключается, ты видишь лишь то, что прямо перед тобой, но и эта картинка искажена, гипертрофирована.

Ее слова вернули меня туда, куда мне не хотелось возвращаться. В тот день после завершения операции «Адское пламя», когда я брела по пляжу и вглядывалась в мутное стекло под ногами, где в толщах расплавленного песка застыли, как мухи в янтаре, скелеты фашистов. А над парком Тиргартен все кружил и кружил пепел.

Словно увидев эти образы в моей голове, Элеонора сказала:

– Содеянное разрушает и нас. Победа дается страшной ценой.

– Да. Да. Очень страшной, – согласилась я. – Это знает каждый ветеран.

– Я пришла не запугивать и не угрожать, Сильвия. Я взываю к вашим лучшим чувствам. Умоляю, даже если вы обнаружите искомое в памяти Димитриоса, скажите УСС, что ничего не нашли. Что Димитриос соврал: никакой второй тарелки не было и нет.

– А потом предлагаете сообщить вам, где она, чтобы вы могли передать эту информацию русским? Слушайте, как бы меня ни злило происходящее в Америке, я все же очень люблю свою страну, – сказала я. – И еще, несмотря на все допущенные ошибки, я верю, что мы – хорошие. Достаточно хорошие. По крайней мере, лучше никого нет.

Элеонора Рузвельт встала. Несмотря на свои семьдесят с лишним, двигалась она так, будто ей было не больше пятидесяти.

– Нет. Нет. Я не об этом прошу. Никому не рассказывайте о тайнах, которые вы найдете в памяти Димитриоса. Мы тарелку не ищем, но и русские не должны ее найти. Это последнее, чего бы нам хотелось. Ты права: они поступят с новыми технологиями так же, как американцы, и даже хуже. Нельзя, чтобы Жуков дорвался до такой власти. Особенно после всего, что мы натворили. Нам нужен мир, а не очередная война. Знайте…

Она шагнула к распахнутым балконным дверям.

Я, как лунатик, встала и последовала за ней, чувствуя, что она хочет мне что-то показать.

– …русские тоже разыскивают корабль, и ваше пребывание здесь с каждым днем становится все опаснее. Вы рискуете жизнью.

– С этим я ничего поделать не могу, – ответила я. – Несколько лет тому назад русские пытались убить меня дома, в Калифорнии.

– Здесь, в Стамбульском Протекторате, – Элеонора вышла на балкон и зашептала едва слышно, – вас не спасет и такой верный друг, как Элвин.

Она стиснула мои пальцы руками в перчатках. Даже сквозь слой плотной кожи я ощутила тепло ее тела. Как ни странно, за перилами балкона не оказалось терраплана. Не знаю, на чем Элеонора прибыла к гостинице, но улицы и дворы вокруг были совершенно пусты.

– Хорошенько обдумайте мои слова, Сильвия. Что мы натворим, если получим еще больше власти? Как мы ее используем? Что она с нами сделает?

С этими словами она поднялась в воздух и улетела.

Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы подавить крик, иначе я точно перебудила бы всех спящих в этом крыле. Двумя этажами выше Элеонора развернулась, взмыла в небо, на миг загородив луну, и через секунду пропала из виду.

– Когда читаешь исторические хроники о падении империй и режимов, там обязательно попадаются пассажи про «переломный момент» – тот самый порог, точку невозврата, после которой страна начинает приходить в упадок. Историкам легко говорить, а нам-то как понять, где он, этот момент? Уже случился или еще нет? Есть ли признаки, что мы живем в системе, обреченной на крах? Можно ли вообще их увидеть?

Мы сидели в номере Элвина за столом, окруженным диванчиками. На столе нас ждал турецкий завтрак: оливки, помидоры, свежий хлеб, сыр, джем, мед, масло, яйца вкрутую, свежевыжатый апельсиновый сок и забористая кофейная жижа со щепоткой кардамона. Элвин не ел. На его сервировочной салфетке была не тарелка, а найденное в прикроватной тумбочке подслушивающее устройство, похожее на хромированного паразита с микрофонной головкой. Элвин препарировал его