Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Как спалось, Сильвия?

– Нормально.

Он одарил меня своей фирменной обезоруживающей улыбкой простодушного хлебороба на деревенской пирушке.

– Правда? У меня сложилось впечатление, что тебе снились очень странные сны. Лично я стараюсь не смотреть сны про политику. А то потом изжога долго мучает.

– Да нормально я спала. А ты когда последний раз искал в моем номере «жучков»?

– Перед тем как ты легла. У тебя все чисто. Этого я у себя обнаружил, примерно в то же время.

– Русские подкинули?

– Не могу сказать. Никогда не видел ничего подобного. Отправлю в лабораторию, пусть наши ребята изучат.

– Тогда хватит ковыряться, ешь. Когда выходим?

Элвин пожал плечами:

– Через полчаса или около того. Нас отвезет Рыбак. Полагаю, для него это еще одна возможность выудить из нас информацию. Впрочем, я рад: не придется трястись в том казенном драндулете.

Я вспомнила, как Элеонора Рузвельт легко взмыла в небо с балкона. А могли бы просто полететь сами. Интересно, какие еще технологии от нас скрывают?

Элвин бросил «жучка» на аккуратно застеленную кровать. Боже, кто в гостинице сам заправляет кровати?!

– Ладно, – сказал он, глотнув апельсинового сока, после чего отломил себе здоровенный кусок хлеба и намазал его маслом и медом. – Так и быть, проглочу твою наживку. Ты говорила про переломные моменты и точки невозврата. Может ли страна пройти точку, после которой пути назад уже нет? Лично я считаю, что все устроено немного иначе. Такие моменты можно обнаружить по прошествии времени. Их придумывают историки, чтобы придать событиям какой-то смысл и написать об этом книгу или, допустим, прочитать лекцию. На самом деле никакого смысла нет. Мы все просто барахтаемся в волнах, пока очередная катастрофа не изменит порядок вещей. До тех пор людям остается лишь стараться жить по совести и поступать правильно.

– Думаешь, мы поступаем правильно?

– По крайней мере, очень стараемся.

Я мальчишка, пасу коз на склоне горы. Кругом камни, чертополох и залитое солнцем небо. В воздухе кувыркается горящий биплан. Затем издали доносится глухой удар о землю: с таким звуком падает на мостовую выброшенный из кузова мешок муки.

Хочется побежать туда, где упал биплан, и посмотреть, что случилось, что ворвалось в мой маленький мир, но я не могу: нельзя оставлять коз. Если с ними что-то случится, виноват буду я.

Я заперт в этом мире, на этом скалистом полуострове: козы, камни, солнце и чертополох. Я никогда отсюда не выберусь.

И опять ресторан «Гроппи». Каир. За окном муэдзин созывает верующих на молитву. Солнечные зайчики играют на тусклых старых зеркалах и позолоченных рамах. Напротив сидит пастушок в залатанном свитере, с каплей крема от эклера на щеке.

– Раньше я часто думал, – говорит он, – как сложилась бы моя жизнь, если бы не тот самолет. Видите ли, именно после того случая все изменилось. Я ведь и не подозревал, что за пределами моего мирка – скал, солнца, коз и деревенских домов с белеными стенами – существует другой мир. Я не знал другой жизни, пока тот самолет не разорвал небо. Тогда я понял, что могу отсюда улететь. В самом деле могу. И сделаю для этого что угодно. Как будто я увидел падение Икара и вдруг осознал: где-то там, за горизонтом, есть боги, герои и великие подвиги. В прореху, которую самолет проделал в моем мире, я разглядел иной мир, гораздо больше и лучше моего.

Теперь передо мной был молодой Димитриос, стройный, с пышными черными кудрями и щеголеватыми, аккуратно подстриженными усиками. Он рассеянно глядел мимо меня, вспоминая свое прошлое.

– Минуло несколько лет, и я сбежал оттуда на судне-зерновозе. Вскоре я выполнил свой первый заказ – убил человека в Афинах – и укрылся в Турции.

«Гроппи» начинает разваливаться прямо на глазах. Еще вчера здесь сидели и оживленно беседовали британские офицеры, а сегодня у некоторых из них нет лица. В тусклых зеркалах с пятнами отставшей амальгамы отражаются пустые, искривленные столы. Я опускаю глаза и вижу, что пол стал прозрачным: песок превратился в стекло. Внутри застыли скелеты посетителей, некоторые до сих пор держат в руках кофейные чашки.

– Не отвлекайся! – Димитриос бьет кулаком по столу.

– Прошу тебя, – говорю я, – просто скажи, где тарелка. Время на исходе.

– Сперва я должен рассказать свою историю!

– Я хотела бы ее выслушать, Димитриос, честное слово, хотела бы. Но у нас нет времени.

По небу над Каиром летят, кувыркаясь, сотни горящих бипланов.

Мы пеняли на свет: в плоском белом свете пустыни все выглядело иллюзорным.

В то утро мы летели над Босфором на прогулочном терраплане Рыбака. Он указал нам на строительные краны в портах Каракея:

– Стамбул – город прошлого, но здесь строят и будущее. Это непросто. Каждый ковш вынутой земли полон истории: осколков греческих амфор и римских мечей, византийских якорных камней, разбитых чаш из венецианского стекла, османских молитвенных четок. Приходится быть осторожными. Приходится тщательно собирать все эти обломки прошлого для музеев. Нам трудно, и все же мы движемся вперед. Строим будущее. В Каракее, у подножия холмов Бейоглу, мы создаем институт, равных которому не будет во всем мире. Город в городе, огромный научно-исследовательский комплекс. Мы решили сделать ставку на образование. Пора выходить из болота на задворках Европы, в котором мы провели последние десятилетия. Нам много предстоит сделать, чтобы догнать вас. Но мы догоним. Местным пока в диковинку даже террапланы, которые в вашей стране давно есть у каждого. У нас их единицы, и все – импортные. Сами мы ничего подобного не создаем. Люди по-прежнему ходят пешком, как крестьяне, пользуются паромами или шумными трамваями. Однако скоро Стамбул вновь станет центром мира.

Мы ожидали от Рыбака расспросов, но тот, кажется, слишком увлекся фантазиями о будущем своей страны. Терраплан начал заходить на посадку.

– Понимаете, я сам – стамбулец. Моя семья живет в этом городе с незапамятных времен. Его кровь течет в моих жилах: турецкая, римская, греческая. Быть может, даже фракийская. Видите флаг?

Мы выходили из терраплана. Чайки неподвижно парили на воздушных потоках над пристанью, будто подвешенные на невидимых нитях. Перед складом на флагштоке, под голубым флагом ООН, развевался алый стяг с полумесяцем и звездой.

– Считается, что полумесяц и звезда – мусульманский символ, символ рода Османа, но это не так. Полумесяцы чеканили еще на первых монетах греческой Византии. Это символ Гекаты, богини врат и перекрестков. Она оберегала этот город – подлинные врата Черного моря, к которым вели все дороги мира. В руках она держала по