Эра Бивня - Рэй Нэйлер

class="p1">Казалось, ее пожирал – начав с правой руки – белый яйцеобразный аппарат. Он висел над ее койкой на длинном многоколенчатом кронштейне. От аппарата на лицо Софии падал бледно-зеленый свет.

– Последнее слово техники, – сказала она. – Ту же технологию используют для регенерации конечностей. Якобы сокращает время выздоровления на девяносто пять процентов: через четыре дня я должна быть как огурчик. О, ты принес цветы! Как это мило и невероятно старомодно с твоей стороны. Странные ощущения, конечно.

Себастьян сел на стул рядом с койкой.

– Завтра у тебя операция?

София нахмурилась.

– Нет, просто очередная процедура с этой штукой. А кто сказал про операцию?

– Медсестра.

– У этой женщины очень странное чувство юмора.

– На что похожи ощущения?

– Как будто… муравьи ползают туда-сюда по костям и копятся в районе локтя, кишат в костном мозге. Это не больно… скорее щекотно. Очень странно. И неприятно. Не хотелось бы снова испытывать эти ощущения. Согласись, все вышло очень кинематографично. Ледяной дождь, сломанные конечности, таинственные посланницы…

– И странные просьбы в передних. И древние фотографии.

Она улыбнулась.

– У меня голова грязная, а еще последние сто лет я занимаюсь черт знает чем. Пиликаю на скрипке и делаю вид, что пишу книгу о Фрейде. Даже не могу заставить себя выучить немецкий. Стыдоба…

– И все же от твоих занятий больше проку, чем от моих.

– А ты чем занимаешься?

– Лелею свою одержимость. Даже построил на этом небольшую карьеру. Перед тобой, вероятно, ведущий специалист по диалектам американского английского второй половины двадцатого века, а именно тысяча девятьсот пятидесятого – тысяча девятьсот шестьдесят четвертого годов. Особенно по тем диалектам, что отражены в работах одного автора.

– Действительно, ты почти утер мне нос. Что тебя привело к этим занятиям?

– Лет шестьдесят тому назад я наткнулся на перевод одной книги. Жил на Востоке, не здесь. Изучал раскопанную археологами библиотеку в одном из заброшенных городов. Знакомый археолог дал почитать книжицу – тогда как раз вернулась мода на бумажные издания. Я прочел ее раз, другой, третий… И пропал. Все перечитывал отдельные куски и никак не мог понять: предложения казались перепутанными. И вообще книга была как будто ни о чем или о чем-то, чего я не мог постичь, как ни старался. Но те чудесные отрывки, которые все же были доступны моему пониманию, заворожили меня. Я решил, что понять остальное мешает плохой перевод. И выучил язык, чтобы прочесть книгу в оригинале.

– Зачем?

– Тогда я не смог бы этого объяснить. Думал, просто от безделья, от желания посвятить жизнь хоть чему-то. Вот хотя бы книге. Почему бы и нет? Но прошло уже много десятилетий, а я по-прежнему над ней бьюсь. Учу именно тот мертвый диалект американского английского. Он не очень сильно отличается от современного. Сохранилась примерно половина слов. Грамматика, конечно, другая. Самое сложное в том, чтобы понять мир прошлого, он ведь был устроен совершенно иначе. Людей тогда непременно что-то тяготило… Они жили в постоянном страхе перед неизбежным, особенно перед неизбежностью смерти, которая витала надо всем. Поэтому все происходило так… стремительно. Сжато. И при этом они с ужасающим упорством тратили время впустую. Мне помогло, что я немного знал современный английский. Затем я начал забывать, зачем вообще этим занялся. Увлекся деталями, мелкими подробностями быта. Бесконечно сложными социальными проблемами столетия. Через некоторое время я опубликовал первый научный труд в этой области. Так меня затянуло в науку.

Несколько лет тому назад я зашел в один из букинистических магазинчиков в центре и наткнулся на книжку в бумажном переплете. Очередное издание той самой книги, с которой все началось. В неплохом состоянии, между прочим. Вы знаете, какая это сейчас редкость, хотя в свое время таких карманных изданий выходило много. Я и не надеялся такое найти. Раньше я работал над текстами только в электронном формате.

Не помню, чтобы когда-нибудь был так счастлив. Я пошел в парк и прочитал книжку от корки до корки в один присест. Уже стемнело, когда я закончил. Помню, как несколько часов просидел на скамейке, пытаясь ухватить, удержать это… чувство. Особое видение. Особый взгляд на мир… Есть выражение – «задело за живое». Пусть метафора грубая и примитивная, но я не знаю, как иначе это описать.

Он взглянул на Софию. Она недоуменно глядела на него. Аппарат на ее руке запищал. Она повернула голову, нахмурилась: «Да замолчи, безмозглая штуковина! Что ты понимаешь?» – потом вновь обратилась к Себастьяну:

– А ты продолжай, продолжай.

– У меня ушло пятьдесят три года, чтобы вот так запросто прочесть эту книгу. Понять каждое слово, понять их мир так, словно я сам в нем жил. Все было не зря. Все эти годы я шел по тропинке, тонувшей во тьме, – шел по ней так долго, что уже забыл, куда и зачем иду, потерял цель. И вдруг совершенно случайно нашел искомое. Не то чтобы это был конец пути, какая-то финальная точка. Скорее… ориентир. И вот ночью… после нашего разговора… меня осенило.

Он сунул руку в сумку и достал оттуда книгу. Измятую, с выгнутым корешком, почти рассыпавшуюся на страницы, бережно обернутую в прозрачный чехол. На белой обложке не было иллюстрации, только имя автора и название произведения, напечатанные так, будто их вывели перьевой ручкой. И две зеленые поперечные полоски внизу, отделявшие нижнюю треть белого полотна от верхних двух третей.

Себастьян вложил книгу ей в руку.

– Вот она. Я не сразу понял. Вот эту книгу я изучал последние шестьдесят лет. Понимаешь? Шел по тропе, тонувшей во тьме. Диалекты английского, хокку, содержимое аптечки… все это вело меня сюда, к этой книжице, которая не должна была ничего для меня значить.

София немного подержала книгу в руке, будто взвешивая ее. Перевернула. Сзади обложка выглядела так же, как спереди, только внизу был штрихкод – она не видела таких кодов на книгах уже лет триста. Нижний уголок обложки был надорван.

– По-моему, я где-то ее видела.

– Видела, – кивнул он. – Из этой книги ты и достала нашу фотографию. Помнишь, ты мне ее описала? У тебя дома. Белая обложка. Написанный от руки текст. Зеленые полоски. Однажды ты нашла ее в букинистическом магазине – и вернула на полку, не придав ей значения. Вернула, чтобы забыть.

София положила книгу на одеяло. Снова взяла в руки. Положила, слегка поправила.

– Да, точно, это она.

Кафе было почти идеальное. Оно располагалось в старинном особняке красного кирпича, который становился бордовым в непогоду, когда струи дождя стекали по куполам и витражным окнам. За аркой,