Ищущий свет - Е. Юань

Блуждающих в этих грезах людей вновь с головой накрыла сокрушительная волна скорби. Они нутром почуяли: настал тот самый, роковой миг финального прощания.

В их памяти ослепительными вспышками воскресали самые светлые, бережно хранимые фрагменты прошлого. Вспоминались те вечера, когда вся семья, собравшись за щедро накрытым столом, с упоением предавалась трапезе и заливистому смеху. Воскресали образы любимых, чьи взгляды лучились неподдельной нежностью. А следом безжалостно накатывала та леденящая, разрывающая душу на куски агония от вида их страданий и вестей об их кончине; та свинцовая, удушающая пелена горя и разлуки, что принесла с собой проклятая война.

Усопшие благополучно обрели свой вечный покой под сводами этого безмятежного царства, сбросив бремя тревог. Но тем, кому суждено было коптить небо дальше, оставалось лишь денно и нощно корчиться в муках, иссыхая от горя и увядая на глазах.

По щекам катились слезы — одна за другой. Люди на Мемориальной площади, напрочь лишившись сил сдерживать бушующие эмоции, беззвучно, без остатка выплескивали всю ту свинцовую тяжесть, что так долго копилась в их истерзанных сердцах.

Колоссальная, всепоглощающая скорбь затопила округу. Сплетаясь с возвышенными песнопениями хора, она, казалось, обрела плотность и осязаемую, первобытную форму.

— Скрестите руки свои,

Возложите их на грудь,

Творите свою безмолвную мольбу,

И кричите в самых недрах своей души:

Единственная наша обитель — покой!

Заливаясь слезами под плотно сомкнутыми веками, паства на чистых инстинктах вторила словам гимна, послушно повторяя эти жесты. Заражая друг друга своим порывом, они истово, единым мысленным хором затянули:

— Единственная наша обитель — покой!

Скорбь достигла своего немыслимого, сокрушительного пика. Разумы более чем десяти тысяч человек на Мемориальной площади слились в один чудовищный, всепоглощающий эмоциональный резонанс.

В этот самый миг Одри резко распахнула глаза. Изящно склонившись, девушка сноровисто выудила из кожаного рюкзачка на спине золотистой ретриверши Сьюзи стеклянный флакон с эликсиром.

В густой жидкости мерцали мириады крошечных, переливающихся световых осколков, уподобляя зелье живому, миниатюрному воплощению Океана коллективного бессознательного.

Не раздумывая ни секунды, находясь прямо в эпицентре этого грандиозного таинства, юная аристократка откупорила пробку и одним махом опрокинула в себя всё варево.

В былые времена она всегда успевала прочувствовать, как жгучая или леденящая влага скользит по горлу прямиком в желудок, однако на сей раз метаморфоза ударила мгновенно, не оставив времени на ощущения.

Девушке почудилось, будто она напрочь лишилась собственной плоти. Её суть гротескно сжалась, обратившись одним-единственным сгустком мыслей, и бесследно растворилась в бушующем вокруг призрачном океане.

Впервые за всю свою практику она воочию лицезрела пучины коллективного бессознательного напрямую, в обход лабиринтов сновидений и собственного ментального острова. Возникло щемящее чувство, словно она вернулась во времена до своего рождения, в уютную, безопасную материнскую утробу — к самым истокам мироздания. И здесь её сокрушительным приливом окатили те самые первобытные клейма, оставленные человеческими пращурами; они безжалостно промывали её рассудок, ломая и перекраивая под себя.

В этих водах кишмя кишели первозданный страх, леденящее безумие и целая прорва всевозможной, гротескной ментальной скверны. Выдержать этот натиск с наскока оказалось Одри не по зубам: её сознание начало стремительно таять, а призрачный «силуэт» забился в судорогах, балансируя на самом краю гибельного исчезновения.

Хвала небесам, окружающая её «акватория» отнюдь не пребывала в глухом штиле. По водам перекатывалась мощная, осязаемая рябь, щедро источающая во все стороны концентрированную скорбь и невыносимую муку.

Угодив под этот каток эмоций, Одри, чье эго вот-вот должно было окончательно раствориться в пучинах коллективного бессознательного, мгновенно вошла с ними в резонанс. Её саму затопила дикая, разрывающая душу тоска, обуздать которую было физически немыслимо.

Эта агония молнией перекидывалась от одной мысли к другой, и в считанные секунды наглухо оккупировала тот самый «сгусток разума», в который мутировала девушка. Боль безжалостно вонзилась прямо в её духовное тело, пронзив саму душу.

Этот шок вырвал Одри из оцепенения, вернув спасительные крохи ясности. Девушка виртуозно, с ледяным профессионализмом принялась накатывать на саму себя волнами «Умиротворения» и вбивать в подкорку психологические внушения. Она методично выжигала подхваченную скверну, покуда её рассудок не обрел былую, кристальную чистоту.

В её ушах зазвенел голос — поначалу тихий, но с каждым мгновением наливающийся всё более пугающей, оглушительной мощью, пока не раскатился громовым эхом по всему Океану коллективного бессознательного:

— Единственная наша обитель — покой!

— Единственная наша обитель — покой!

«Единственная наша обитель — покой…» — беззвучно, словно мантру, повторила про себя Одри, и её размытый силуэт начал стремительно обретать плотность и четкость очертаний.

Стоило ей лишь пожелать, как от её сути отпочковались мириады призрачных, прозрачных двойников. Эти фантомы грациозно устремились вглубь Океана коллективного бессознательного, безошибочно находя ментальные острова других людей и высаживаясь на их берегах.

На этих сугубо личных территориях её взору воочию открылись подлинные, кровоточащие истоки чужого горя:

Боль произрастала из обрушившихся с небес артиллерийских снарядов; из хищно выстроившихся клином фейсакских дирижаблей; из пропитанных кровью писем с передовой; из тех самых леденящих душу похоронок, что приносили почтальоны. Она рождалась от вида разлетающихся в кровавое крошево тел; от внезапно рухнувших замертво любимых; от сиротливо брошенной в углу горстки игрушек, так и не дождавшихся своих юных хозяев; и от того самого жуткого, надрывного кашля, что разрывал легкие во время Великого баклундского смога…

— Единственная наша обитель — покой.

Крупная золотистая ретриверша Сьюзи, точно так же смежив веки посреди мессы, на чистом человеческом языке беззвучно выговаривала эту молитву в своем уме, ни сном ни духом не ведая о той паранормальной чертовщине, что развернулась в считанных дюймах от нее.

Как вдруг в самых недрах её души, в самом ядре её тела разума, звонко раздался голос Одри:

'Сьюзи, у меня получилось…

Положа руку на сердце, меня до смерти грызла тревога. Я страшилась, что, вскарабкавшись на эту заоблачную ступень, всё сильнее буду пропитываться пагубной отдачей эликсира. Что моя душа покроется коркой льда, и я окончательно перерожусь в бесчувственное мифическое существо, напрочь лишенное человечности'.

Сьюзи с легким недоумением вскинула морду и узрела: стоящая подле нее златовласая дева всё еще держала глаза наглухо закрытыми, вот только её щеки невесть когда успели густо покрыться дорожками слез.

Вслед за этим до её разума донеслось теплое эхо мыслей хозяйки:

'Хвала небесам, я всё еще способна пропускать чужую боль сквозь свое сердце.

Это воистину прекрасно…'

В отражении собачьих глаз кристально ясно отпечаталось, как из уголков век девушки скатилась еще одна хрустальная, мерцающая слезинка.

В это самое мгновение дневное светило благополучно укрыло за горизонтом свои последние, прощальные