Год 1995-й. Русский Ренессанс - Александр Борисович Михайловский

из-за денег. Вообще-то они ругались часто; иногда и до драки доходило, и тогда отец ходил с расцарапанным лицом, а мачеха с заплывшим глазом. Два моих младших братца давно привыкли к таким сценам — в своем углу, на старом матраце, они продолжали увлеченно играть с чурочками и камушками.

«Мне надоело кормить твою дармоедку! — шипела фру Фискер. — Из сил выбиваюсь, а денег не хватает! Она слишком много ест, а отдачи никакой! Тупая, неуклюжая! Я ей даже на час торговлю не могу доверить!»

Фру Фискер занималась тем, что продавала зелень и овощи на базаре, а также разную мелочевку. Иногда мне приходилось заменять ее за прилавком. У меня и вправду получалось плохо. Я не была такая горластая, не умела торговаться. Оставаясь торговать, я старалась, чтобы меня не было видно за кучей овощей. Покупатели частенько обманывали меня, а я не смела возразить. И потом получала от мачехи тумаков. «Негодная, дрянная девчонка, ты нас разоришь! — орала она. — Да чтоб ты сгинула, проклятая!». И другие торговцы равнодушно смотрели — и, конечно, сочувствовали не мне, а ей. Я вечно была перед ней виновата.

Отец мой был сапожником. Всегда хмурый, с темным лицом, мутными глазами, он меня и вовсе не замечал. Почти весь свой заработок он пропивал, давая мачехе бесконечные поводы для скандала. Тем не менее любая их ссора неизменно сводилась к тому, что причина нашей нищеты — это я: лишний рот, от которого никакой пользы.

Фрау Фискер орала, срываясь на визг, а отец молчал. Он был пьян, но еще не до такой степени, чтобы хоть что-то ответить ей. Перед ним стояла кружка пива, из которой он с мрачным видом прихлебывал. Его молчание бесило мачеху, и я знала, что вскоре она переключится на меня. Хотелось стать маленькой, незаметной, и забиться в такой уголок, где меня никто бы не увидел и не нашел… Вон туда, за печку, в ту темную щель, где живут тараканы. Там, должно быть, тепло… Там не задувают сквозняки. Там лежит мягкая пыль, и туда не дотянется никакой веник…

«Эй ты, мерзавка! — окликнула меня фру Фискер, которой хотелось все же излить свою злость. — Что сидишь, бестолочь? Завтра Рождество! А у нас в доме шаром покати! Не желаешь ли добыть немного денег? Не желаешь, конечно — только жрать горазда, никчёма!»

Она подошла ко мне и подперла бока руками. Плечистая, рослая, с огромным бюстом. Из-под застиранного чепца выбивались пегие пряди. Она смотрела на меня с ненавистью. Я уже давно не сомневалась, что она со спокойной совестью убила бы меня, если бы не боялась сесть в тюрьму. Я была лишняя в своей семье… Меня попрекали каждым куском хлеба. Немного любви доставалось только братьям, хотя основная забота о них прежде лежала на мне. Но сейчас они подросли, и нянька им стала уже не нужна.

«До чего же мне надоело кормить тебя! Знаешь что… — взгляд мачехи метнулся к входной двери, где стояла большая корзина со спичками. — а пойди-ка заработай! Нечего на шее сидеть! Ишь, пристроилась у печки! Давай, одевайся! Ну, вставай, бездельница! А то, гляди-ка на нее, пригрелась!»

Я послушно встала с табуретки.

«Бери спички, и постарайся их продать! — кивнула фру Фискер на корзину. — Да смотри, пока все не продашь, домой даже носа не суй!»

Едва я отошла от печки, как гулявшие по дому сквозняки обдали меня ознобом. Дом наш был плохонький, и дуло отовсюду. Из-за экономии дров печка топилась слабо, да и это тепло сразу уходило в заткнутые чем попало щели. К тому же вечер был промозглый, ветер носил мокрые хлопья снега — это была та погода, когда даже хорошо укутавшись, на улице все равно будет холодно.

Но мне не во что было укутываться. Для зимы у меня имелась лишь старая шерстяная шаль, оставшаяся от матери. И ее же башмаки — деревянные, тяжелые, ходить в которых было очень трудно: они постоянно норовили упасть с ног. Тем не менее я их берегла, и радовалась, что есть хоть такая обувь.

Отец поверх своей кружки равнодушно смотрел на то, как я одеваюсь. А в глазах мачехи отчетливо читалось желание, чтобы я не возвращалась. Но разве могла я ее ослушаться? Воспротивившись, я бы только навлекла на себя лишний гнев, и все равно была бы отправлена торговать, но уже побитой.

Я подняла корзину и вышла в сырую метельную ночь.

Никого не было на улицах в рождественский сочельник. Я направилась в сторону богатых кварталов — только там можно было рассчитывать на то, что у меня купят спички. Впрочем, это я лишь себя уговаривала, что купят. Было совершенно ясно, что ни одной живой души мне не встретится, а если и встретится, то уж точно не затем, чтобы купить спички… У богатых всегда есть чем разжечь огонь. У них всегда есть еда, и вещи, и игрушки. Кто из них захочет покинуть в такую холодную ночь свой уютный дом, даже если бы была на то сильная нужда?

Ветер бросал в лицо мокрые хлопья, то и дело норовя сорвать шаль, краем которой я постаралась прикрыть голову. Но голова постоянно открывалась, и хлопья таяли в моих волосах, делая их тяжелыми и мокрыми. Я шла через хлюпающую снежную кашу, то и дело застревая в ней своими огромными башмаками, до ужаса боясь потерять свою единственную обувь.

Вот уже и окна богатых домов — светятся сказочным светом, таким мучительно притягательным, обещающим радость, сытость, тепло… Там беззаботные дети, нарядив елку, готовятся ко сну. Счастливые! Их не выгонят в ночь торговать спичками. Им расскажут на ночь добрую сказку, а утром под елкой они найдут подарки. И будет гореть огонь в камине, и придут гости, и все станут веселиться и праздновать светлый праздник Рождества…

Ветер как будто усиливался — с какой-то злобой он хлестал меня по лицу, и я давно уже оставила попытки защитить голову от мокрого снега. Холод забирался под одежду, и у меня начали стучать зубы. С отчаянной надеждой я всматривалась вглубь улицы, надеясь увидеть хоть какого-то случайного прохожего, который мог бы купить спички. Может быть, если я продам хотя бы пару коробок, мачеха позволит вернуться? Ах, как хорошо было сидеть у печки, глядя, как пляшет в топке огонек… Я должна, должна хоть что-то продать!

Но улица была безлюдна. И я подумала: а что если постучаться