Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Потерял… Потерял его?

Глухой, дребезжащий голос с тем же успехом мог оказаться посвистом ветра в дымоходной трубе.

– Да, так и есть, – вспомнив о незавершённом толковании, ответил он. – Полагаю, он остался там, на Зелёном, вместе с… – Тут он хотел сказать «вместе с моими костями», но в последний момент передумал. – Вместе с моим колечком и прочими вещами.

Закутанная в мешковину собеседница его словно бы не расслышала.

– Понимаешь, он всё равно уже никому бы не пригодился. Ни ей, ни кому-либо ещё. Она хотела, чтоб я взял его с собой в качестве образца, дабы не ошибиться в поисках.

– Мне… Мне повезло.

– Прошу прощения? – усомнившись, не ослышался ли, переспросил он.

– Я не слишком исправно работаю… Я не слишком исправно работаю, патера.

– Все мы не без изъянов. Однако хромая нога либо ещё что-нибудь в том же духе – куда как лучше, чем… чем предрасположенность к злу.

– Но мои глаза… Но мои глаза в полном порядке. Я могу… Я могу видеть. Ты сам… Ты сам сказал. Это ведь везение… Это ведь везение, верно?

– Да, разумеется, верно. Но ты, Оливин, позволила мне снова отклониться от главного – от стиха, выбранного для нас божеством – то есть, как полагаю я, Иносущим. Там есть двоеточие. Известно ли тебе, что такое двоеточие? Не точка, не точка с запятой, но именно двоеточие? Две крохотных точки, одна над другой?

Оливин не ответила, и он сбивчиво, путаясь в мыслях, продолжил:

– Двоеточие, Оливин – весьма выразительный, веский знак препинания, причём в Писании двоеточия встречаются крайне редко. И, на мой взгляд… разумеется, это только догадки, однако же, на мой взгляд, поставлен он здесь, дабы отделить строку о склонившихся созвездьях от следующей строки таким образом, чтобы мы поняли: речь идёт не об одном – о двух круговоротах. Видишь ли, на самом деле Синий и Круговорот Длинного Солнца, если взглянуть на них с точки зрения Иносущего, действительно подобны паре точек. Верхняя – сей круговорот, поскольку он дальше от Короткого Солнца, а нижняя – Синий.

Откашлявшись, он задумчиво поднял взгляд к потолку.

– Книгу я уже закрыл, но, сдаётся мне, процитировать стих всё ещё могу без ошибок. Говорилось там: «Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». Неслыханным вихрем вполне можно назвать самого Паса, поскольку художники не раз придавали ему такой образ. На древнейших его изображениях он представлен в облике ураганного смерча.

– Я об этом… Я об этом не знала. А тот, другой… А тот, другой?.. Тебе не хочется, чтоб я называла его по… Тебе не…

– Ты хочешь спросить, не изображали ли в образе вихря и его?

Оливин кивнула.

– Нет. Однако вопрос, если вдуматься, весьма и весьма толковый. Пасу принято придавать облик человека о двух головах либо вихря, следовательно, с точки зрения логики мы вправе предположить, что ему, изображаемому в виде человека о четырёх ликах, также могли придавать облик ветра… но нет, это не так. Обычно пишущий, не решаясь вывести на бумаге его имя – что происходит нечасто, ибо написано о нём очень мало, – попросту заменяет имя знаком сложения, крохотной прямой чёрточкой, пересечённой накрест другой. Полагаю, сейчас этот знак принято считать благословением от сего бога, но изначально он вполне мог являть собою просто рисунок наподобие пояснительного чертежа. По-моему, о том, что этого бога принято связывать с перекрёстками, я уже говорил.

– Да, я… Да, я понимаю.

– Однако мне вспомнилась весьма интересная притча о другом боге в образе ветра, возможно, имеющая некоторое отношение к рассматриваемому нами стиху. Возжелал один человек свидеться, так сказать, с Иносущим. Молился об этом, молился, и вдруг поднялась страшная буря. Поначалу подумал он, что эта буря и есть божество, возрадовался, разразился ликующим криком, но буря лишь бушевала всё сильней и сильней. Струи дождя хлестали его, точно град, а град – точно камни. Ещё немного, и со всех скал окрест хлынули потоки воды, выворачивая с корнем деревья, в вершину горы, на которой он стоял, ударила молния. Охваченный ужасом, он поспешил укрыться в нашедшейся неподалёку пещерке, чтоб переждать ненастье. Со временем буря, наконец, унялась, на смену ей явилось солнце да лёгкий, нежнейший ветерок. Этот-то лёгкий нежный ветерок и был богом, с которым тот человек жаждал свидеться.

Оливин не проронила ни слова.

– Ну а суть этой притчи в том, что Всевеликий Пас – вовсе не Иносущий. Да, боги нередко имеют по нескольку имён и даже более одной личности, о чём я только сегодня вспоминал в беседе с друзьями, и, по всей видимости, некогда, в прошлом, люди считали Иносущего всего-навсего ещё одним воплощением Паса. А притчу, которую я только что рассказал, возможно, сочинили как раз затем, чтоб показать: нет, это вовсе не так. И вот теперь вернёмся к нашему стиху. Как я уже говорил, предсказывающему определённые события в сём круговороте… по крайней мере, других, лучших, догадок мне в голову не приходит. В скором времени Пас явит людям свой гнев, причём неоднократно. Подняв те самые «вихри неслыханны»… во множественном, обрати внимание, числе.

– Он причинит нам… Он причинит нам зло?

– Этого я сказать не могу. Однако мы предупреждены о грядущих бедствиях Иносущим, а Иносущий всё-таки бог – причём, вполне возможно, лучший, мудрейших среди богов, – и посему наверняка много мудрее нас. И рассудив, что предупреждения нам ни к чему, уж точно не стал бы предостерегать нас на будущее. Ну а теперь последнее, и я смогу принести в жертву твой хлеб. «Скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». В известном смысле, тут всё предельно ясно. Ниспустившаяся на землю ночь, очевидно, означает угасание Длинного Солнца по завершении дня. Ночь наступает… – Умолкнув, он бросил взгляд за окно. – Вернее сказать, уже наступила, и дня мы, может статься, не увидим ещё несколько дней.

– Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь… Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь, патера.

– По-моему, решение весьма разумное, – согласился он, машинально чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Ну а «густейший туман»… Из него мне, пожалуй, многого не извлечь. Возможно, сие означает совершенно обычный туман из тех, какие нам случается видеть чуть ли не каждый день. Однако здесь вполне можно увидеть также намёк на известную поговорку о боге, туманящем разум тех,