Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

сегодня найденный на пепелище пенал, а обрамляли всё это его чётки. Не увидев нигде ни старой одежды, ни эмалированного фонаря, он вздохнул и принялся одеваться.

Стоило ему зашнуровать ботинки, дверь в спальню отворилась.

– Теперь мы можем подняться наверх… теперь мы можем подняться наверх, патера?

– А ты, Оливин, следила за мной? Подглядывала, не так ли? Уж очень вовремя появилась.

Оливин, не ответив ни слова, переступила с ноги на ногу, и он впервые заметил, что обуви на ней самой нет, что её ступни обмотаны всё той же мешковиной.

– Подглядывать в замочную скважину – занятие крайне, крайне дурное.

Оливин, всё так же не говоря ни слова, указала на щель в деревянной панели, отделявшей их комнату от соседней.

– А для чего? Чтобы не упустить момент, когда я закончу, верно?

– Чтобы проверить, наденешь ли ты… наденешь ли ты это всё. И…

– И зачем же ещё? Обещаю, сердиться не стану.

Зная, что жалость перевесит, пересилит любой гнев, сие обещание он дал без раздумий.

– Ещё я никогда раньше не видела био… Ещё я никогда раньше не видела био-мужчин. Только… Только отца.

– Однако он, надо думать, не био. Ты ведь хема, не правда ли, Оливин?

Оливин кивнула.

– Будь добра, вытяни вперёд ладони. Хочу осмотреть их обе здесь, у окна.

– Я отнесла наш хлеб… Я отнесла наш хлеб наверх? Пока ты… Пока ты мылся?

– И раздобыла мне чистую одежду. И, несомненно, куда-то выкинула старую. Что и говорить, дел тебе выпало немало.

– Ты мылся очень… Ты мылся очень долгое время.

– Возможно. Вполне возможно.

С этим он выглянул за окно, думая оценить расстояние от заходящего солнца до горизонта, но тут же вспомнил, что Длинное Солнце не прячется за горизонт. Сколь глубоко неестественным казалось им солнце, движущееся по небу, когда они только-только достигли Синего!

– Я тебе её… я тебе её постираю?

– Благодарю. Ну а теперь вытяни руки, как я просил. Повторять просьбу не стану.

Одна её ладонь оказалась конструкцией из множества блоков и металлических штырьков, другая же с виду не отличалась от живой, человеческой.

– Ну что ж, Оливин, – продолжил он, – раз уж ты подглядывала за мной, пока я одевался, в свою очередь попросив раздеться тебя, я не нарушу приличий, не так ли?

Оливин, сжавшись, отступила назад.

– Да, это стало бы вполне справедливым, в высшей степени заслуженным наказанием за твой поступок, но требовать подобного я не стану. Попрошу только снять ткань, которой ты оборачиваешь голову и лицо. Сними её, будь так добра. Немедля.

Прекословить Оливин не стала, и он, обняв её, чувствуя, как вздрагивают от рыданий её плечи, провёл ладонью по гладкому, округлому металлическому темени.

– С виду – вылитая мать, – спустя минут десять заметил он. – Молот… отец тебе об этом не говорил? Наверняка говорил, я уверен.

– Случалось…

Вздохнув, он опустился на край кровати.

– Уж не считаешь ли ты себя безнадёжной уродиной, Оливин? Уверяю, на мой взгляд, ты отнюдь не уродлива. С твоей матерью мы близко дружны с давних времён – как же мне может казаться уродливой та, кто столь похож на неё?

– Я двигаюсь… Я двигаюсь не так.

Он неохотно кивнул.

– Я не способна на то, что делают… Я не способна на то, что делают женщины. Она оставила… оставила нас.

– Её, Оливин, захватили в плен тривигантцы, как и меня самого. Ну а вернувшись сюда, она улетела на Синий, поскольку так велел ей долг – долг службы Всевеликому Пасу, понимаешь?

Блестящая металлом голова Оливин медленно повернулась из стороны в сторону.

– Теперь я вот уж в который раз стараюсь припомнить, какой была ты перед нашим отлётом. Однако в те дни ты была совсем маленькой, и я, боюсь, не уделял тебе должного внимания.

– У меня ещё не было… У меня ещё не было имени. И разговаривать я не умела… И разговаривать я не умела, патера.

«Да, с речью у неё до сих пор неважно, – рассеянно подумал он. – Очевидно, Молот был вынужден конструировать голосовой аппарат в одиночку, и результат оставляет желать много лучшего».

– Патера…

– Да-да, – кивнув, вспомнил он, – ты же хочешь, чтоб я поскорее отправился с тобой наверх, принёс от твоего имени жертву и благословил тебя, как, должно быть, сделал Шёлк.

Оливин кивнула.

– Ради чего ты и принесла мне это облачение, которого я, говоря откровенно, не должен был надевать, поскольку не имею на него права. Потому и места себе сейчас не находишь, нервничаешь, суетишься…

Случалось ли ему хоть раз видеть хему, не находящую себе места от нетерпения? Нет. Пожалуй, нет.

– Однако от главного тебе, Оливин, меня не отвлечь. Я собираюсь заглянуть в ту самую комнату, о которой не так давно вспоминал, а тебя с собой не возьму. И, если дверь её не заперта, останусь там на некоторое время. Нет ли у тебя неотложных дел?

Оливин промолчала.

– Не нужно ли тебе заглянуть куда-то ещё? – на случай, если она не поняла его, пояснил он. – Быть может, сделать что-либо срочное?

Оливин отрицательно качнула головой.

– В таком случае ты вполне можешь подождать меня и подождёшь. Я… я постараюсь не задерживаться надолго.

Ответа не последовало.

– А после того, как выйду оттуда, устрою тебе жертвоприношение и благословлю тебя, в точности как ты хочешь. А затем хотел бы рассказать тебе о делах, приведших меня сюда, и заручиться твоей помощью, если ты в ней не откажешь.

Не в силах более выдержать безмолвный, пристальный взгляд Оливин, он отвернулся и двинулся к двери.

– Пойду. А после поднимусь на твой этаж и разыщу тебя. Честное слово.

Когда он, поднявшись и отряхнув от пыли штанины новеньких чёрных брюк, в последний раз обвёл взглядом комнату, за узким окном его поджидала ночь. Задув свечу, он отворил дверь и вышел в знакомый коридор. Казалось, коридор пуст, однако стоило ему затворить за собою дверь, от тени другого проёма отделилось, захромало к нему пятно серовато-бурого мрака.

– Долго же тебе пришлось ждать, – вздохнув, повинился он. – Прости, Оливин.

– Ничего страшного… Ничего страшного, патера.

Лицо и голова её оказались вновь укутаны мешковиной. Едва она подошла ближе, на расстояние вытянутой руки, он коснулся грубой дерюжной ткани, погладил её макушку, как мог бы погладить по голове любого другого ребёнка.

– Оливин, неужели ты вправду считаешь себя столь устрашающей? Это ведь вовсе не так.

– Я не могу… Я не могу, патера. Мужчины…

– То есть хемы?

– Когда меня видят, хотят, чтоб… Когда меня видят, хотят, чтоб я… Вот я и стараюсь выглядеть,