Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– А я и не знал, что ты можешь спать стоя.

– Если мне есть, к чему… Если мне есть, к чему прислониться. Но я увидела… Но я увидела тебя.

– Внизу, на улице. Зоркие же у тебя глаза.

В глухом, дребезжащем голосе Оливин послышались слёзы.

– Я не могу закрыть… Я не могу закрыть их. А… А остальное?

– Да, ты права. Мой долг – истолковать речение богов, а не судачить о том, кто как привычен спать.

Вновь заглянув в Писание, он перечёл стих ещё раз и захлопнул книгу.

– Та-ак, а вот это отнюдь не просто… и, очевидно, отражает заботу богов на наш счёт. «Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились. Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю…»

– «Созвездья»… «Созвездья», патера?

– Фигуры, составленные из крохотных огоньков в ночном небе, – рассеянно пояснил он. – Из звёзд. От нас, с Синего, они видны превосходно. Здесь звёзды, в некотором смысле, есть тоже, только тебе не видны, поскольку находятся за пределами, вне сего круговорота. Да, Оливин, сложный же стих нам ниспослан! К чему бы это упоминание о звёздах, тогда как мы вершим жертвоприношение в Круговороте Длинного Солнца?

Оливин замерла, не сводя с него глаз, и он, пусть даже не в силах различить выражение лица собеседницы, почувствовал: она ждёт, надеется…

– По-моему, они – так называемая сигнатура, то есть знак, символ, которым обозначает себя бог, удостоивший нас речения. Чаще всего сигнатурами служат образы зверей либо птиц. Для Иеракса, к примеру, стервятник, для Фельксиопы – лань…

– Но там же нет… Но там же нет ни одного…

– Действительно, нет. Никакой живности в нашем стихе не упомянуто.

Борьба с собственной совестью заставила его замолчать без малого на полминуты.

– Честности ради должен заметить: настоящий авгур сказал бы, что стих сей ниспослан Пасом. Прежде всего, у нас здесь его образок, а во-вторых, ниспослателем либо ниспослательницей пророчества обычно считается божество, упомянутое в стихе по имени. Однако это вовсе не всегда верно, и в нашем случае, на мой взгляд, не так. Звёзды, на первый взгляд кажущиеся столь неуместными, находятся, как я уже говорил, за пределами сего круговорота. Таким образом, их, предметы, находящиеся вне – и только вне – его пределов, вполне можно счесть сигнатурами Иносущего, как, безусловно, и в одном давным-давно привидевшемся мне сновидении.

На этом он замолчал в ожидании возражений, но Оливин не возразила ни словом.

– Да, в тот раз я видел во сне лошадей, а лошади считаются сигнатурами Сциллы, но мне даже в голову ни разу не приходило, что сон ниспослан ею, так что… так что давай посмотрим на звёзды. Мы с женой в молодости нередко любовались ими…

Улыбнуться ему, невзирая на все старания, не удалось.

– Итак, «созвездья склонились». То есть склонились к закату. Представь себе необъятную лазурную равнину неба, дневного неба, каким оно видится с Синего… Кстати заметить, лазурь – также оттенок синего.

Оливин кивнула.

– Поскольку звёзды клонятся к закату на Синем, я вижу в сём предостережение: влияние Иносущего там уменьшается, слабнет, пусть даже Синий также находится за пределами этого круговорота.

– А это… А это плохо?

– Для живущих там, вне всяких сомнений, плохо, и, кажется, я догадываюсь, отчего так происходит. Один из боженят, явившийся ко мне минувшей ночью, сказал мне, что новые поселенцы на Синем и на Зелёном более не нужны: отсюда их, дескать, улетело достаточно, а все, кто ещё здесь, здесь пускай и останутся.

– Я не знала… Я не знала об этом.

– Всё верно, об этом знают считаные единицы. Мне было велено передать его распоряжение всем и каждому, но я этого не сделал… по крайней мере, пока.

На этом он снова ненадолго умолк, вспоминая Новый Вирон с Пахароку.

– Видишь ли, Оливин, у нас, на Синем, почтения к богам исчезающе мало. Благочестие не на высоте, а посему не на высоте и порядочность. Нашим богом стало богатство – земли, карточки, золото. Хоть какую-то толику богобоязненности проявляют лишь последние, новоприбывшие поселенцы, привёзшие её с собой. Однако на Синем они чаще всего вскоре теряют её, а Иносущий, мало кем признаваемый даже здесь, там практически позабыт.

– Не плачь… Не плачь, патера…

– Я-то корил, упрекал себя в том, что не воздавал ему должного, что оказывал ему почтение хорошо если раз в году, однако никто более, даже мои сыновья… впрочем, неважно всё это, – подытожил он, утирая лицо широким рукавом риз. – Но твоя мать, Оливин, должен отметить, почитает богов до сих пор.

– Ты знаешь… Ты знаешь её?

– Ещё бы! Незадолго до отбытия на Зелёный я виделся и разговаривал с ней. Только всё не решался рассказать об этом тебе, поскольку… поскольку…

Потянувшись к нему над тряпицей, Оливин крепко стиснула его руку тонкими жёсткими пальцами, покрытыми чем-то, с виду похожим на человеческую кожу.

– Поскольку она ослепла.

Пальцы Оливин разомкнулись, тонкая металлическая рука, упав вниз, повисла вдоль тела.

– В остальном с нею всё благополучно, и я… я абсолютно уверен: зная о твоём существовании, она непременно попросила бы передать, что любит и помнит тебя. Однако сейчас она слепа, как и мой друг, Свин. Сказать правду, порой я думаю: быть может, Свин послан мне именно для того, чтоб я не забывал о твоей матери.

Умолкнув, он подождал ответного замечания, хоть словца, но Оливин промолчала.

– Уверен, ты скажешь, что так покарали её сами боги, – откашлявшись, продолжал он. – Такова, дескать, кара богов за то, что она, повинуясь божественной воле, бросила тебя… однако я люблю её всё равно. Люблю и невольно жалею. Так вот, она дала мне с собой один из собственных глаз – ослепший, конечно же, однако дала она его мне, чтоб я, добравшись сюда, смог найти для неё пару исправных. Увы, я его потерял. По крайней мере, в кармане его более нет.

На этом он снова умолк, и безмолвие Дворца Кальда окружило, окутало их обоих.

«Но ведь кто-то здесь наверняка есть, – напомнил он себе самому. – Повар на кухне, садовник, встретившийся нам в саду… да и нынешний кальд, Бизон, с майтерой Мятой, отрёкшейся от обетов, чтоб стать ему женой, тоже живут в этом высоком безмолвном здании».

Бесспорно, бесспорно, однако дворец словно вымер: казалось, что воистину живых вокруг нет, что даже закутанная в мешковину собеседница в действительности не жива, что здесь,