Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

кого он собирается погубить… нет, с уверенностью я на сей счёт ничего сказать не могу. Небеса – вот что, по-моему, является величайшей из всех загадок в ниспосланном нам стихе. Небосводов в нём, пусть не прямо, но косвенно, упомянуто два – небо Синего, о котором мы уже говорили, и наше с тобой, небо этого круговорота. И, сдаётся мне, последнее упоминание неба относится к ним обоим. Следовательно, вихри, густейший туман, ночь, ниспустившаяся на землю, – всё это уготовано не только сему круговороту, Круговороту Длинного Солнца, но также Синему. Конечно, ночью на Синем неизменно темно, но ночь, сиречь ночная тьма, сошедшая с неба на землю… что это может значить, я себе даже не представляю. Разумеется, авгур истолковал бы ниспосланный нам стих гораздо точнее… но настоящего авгура сейчас с нами нет, а жаль. Жаль.

Вздохнув, он выдернул из бутылки с вином пробку.

– Нет ли у тебя бокала под вино, Оливин? Да, и ножа, чтоб разрезать хлеб?

– Я могу раздобыть их… Я могу раздобыть их, но…

В негромком, дребезжащем голосе слышалась неохота, намного превосходящая обычное нежелание что-либо говорить.

– Что «но»? Будь добра, объясни.

– Отцу не нравится, если я беру… Отцу не нравится, если я беру что-нибудь во дворце.

– Вот как… Возможно, кальд Бизон вовсе не знает, что ты здесь, наверху?

Оливин молча кивнула.

– В таком случае твой отец, несомненно, прав. Зачем рисковать изгнанием из дворца… хотя, по-моему, в качестве служанки ты могла бы принести кальду Бизону либо генералиссиме Мяте немало пользы. А ещё отец, помнится, велел тебе спать, пока он в отлучке?

Оливин вновь кивнула.

– А я сегодня встретил собственного отца… впервые за многие годы. Об этом я тебе, кажется, не рассказывал?

– Нет, патера…

Он, улыбнувшись, покачал головой.

– Подумать только… иду я по Солнечной в поисках места, где некогда стояла наша лавка, а он спрашивает, не может ли мне чем-то помочь! Заметил, наверное, что я определённое место ищу…

Отмытые почти дочиста множеством ливней, остатки крылокаменных стен обрамляли прямоугольные дыры подвалов, растрескавшиеся крылокаменные ступени перед дверными проёмами рассыпались в прах, вновь обернулись изначальным песком да щебёнкой. На ходу он оглядывал каждую дверь в поисках затейливой, запомнившейся до единого завитка надписи «ПИСЧЕБУМАЖНАЯ ТОРГОВЛЯ ТЕМЕНИ», но надпись, увы, оказалась куда менее долговечной, чем копоть.

– Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.

Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба…

– Возможно, если ты знал эти края до пожара.

Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.

– Многие годы торговлю держал на том самом месте.

– До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая… о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?

Плешивый вновь указал в ту же сторону.

– Да вон же! Я ей и хозяином был.

Бок о бок они приблизились к нужному месту.

– Я долгое, очень долгое время здесь не был…

Казалось, слова застревают в горле.

– Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.

– Да, но меня здесь уже не было.

– И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?

– Да. Да, и нередко.

Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.

– Скула? Тебя не Скулой ли звать?

(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)

– Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?

– Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.

– А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?

Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.

– Точно так, старшего моего. Ты его знал?

– Не так хорошо, как следовало бы.

– Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык… – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.

Оба обменялись рукопожатием.

– Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.

Темя, моргнув, вытаращил глаза.

– Что-о? Вот уж нет!

– Знаю, с виду я здорово изменился…

Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.

– Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.

У Темени отвисла челюсть.

– Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время…

Продолжить ему помешали объятия со слезами.

– Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?

Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.

– Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.

Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.

– Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был… вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.

– Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.

– Как она поживает, Бивень?

– Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько… Примула о ней заботится.

– Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.

Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.

– Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?

Он покачал головой.

– Мы думали, ты погиб.

– Я-то? Ну нет, не дождётесь!

– Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.

– Как у тебя там дела идут?

– Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох… – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких