Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.

– У нас говорят: рыба завсегда выручит… «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.

– Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают…

– А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница… – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.

– Постой-ка… Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.

– Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?

– Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.

Он согласно кивнул.

– Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения… по-моему, раза три, а то и четыре.

– Больше.

– Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?

– Спасибо, не стоит.

Его бокал ещё оставался наполовину полным.

– А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.

– А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.

– Да ну?!

– Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.

– Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?

Он отрицательно покачал головой.

– Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое…

Умолкнув, он ненадолго задумался.

– И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

– Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.

– Ни к чему это всё. Спасибо.

– Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?

– Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр… и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.

– Точно?

– Да. Нужды в этих вещах у меня нет, а потому и принимать такие подарки неловко.

– Ну, ежели передумаешь, не стесняйся, дай знать, – вздохнул Темя и поднялся на ноги. – Извини, отойду-ка я… сам понимаешь. Подождёшь минутку?

– Конечно.

– Обещай только, что не уйдёшь. Я тебя ещё о внуках хочу расспросить и о братьях твоих, пускай только наполовину, по отцу, рассказать. Рогу уже десять, Олешку восемь сравнялось. Жди тут, ладно?

– Хорошо, – отвечал он.

Разговоров им хватило ещё на час с лишним, а вернувшись к тому самому месту, где когда-то стояла их лавка, он обнаружил на ступеньках у двери пенал – не новый, но до сих пор в полной исправности, из тоненького металла, обтянутого тоненькой чёрной кожей, совсем такой же, какие продавались в этой лавке два десятка лет тому назад. Или, если уж на то пошло, такой же, какими пользовались учившиеся в схоле.

– Да, сейчас я здесь, перед тобой, – продолжил он, обращаясь к Оливин, – но тем не менее собираюсь принести погребальную жертву за себя самого… вернее, за моё тело, сколь мне известно, оставшееся на Зелёном без погребения. Проделать всё это в мантейоне я не смогу. Как и вообще совершить жертвоприношение в мантейоне, хотя мог бы помогать авгуру. Тут, видишь ли, вышло нечто вроде… замены неисправных деталей. Думаю, ты поймёшь это куда лучше любого из био.

Оливин, возможно, с некоторой неуверенностью, кивнула.

– Что ж, превосходно, – пробормотал он и, подняв взгляд, на время задумался о Златой Стезе, завершающейся в Майнфрейме, хотя Длинное Солнце давным-давно скрыла тень. – Покоится моё тело не здесь, и не в сём круговороте вообще, а посему мы приносим его в дар тебе, Квадрифонс, и всем прочим богам этого круговорота, так сказать, ин абсенциа. Кроме того, пусть станет оно даром и для Иносущего, в чьих владениях пребывает ныне. Примите же, о бессмертные боги, в дар сего храброго мужа! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – сам этот человек и ваша преданная молебщица Оливин – не ропщем.

Пауза.

– Не ропщем, но молим: поведайте, что же нам делать? Да, о грядущем, о будущем – нашем, а также чужом, вы нас уже известили. Но, буде вы пожелаете что-то добавить, в виде ли знамений свыше, предостережений, или же неким иным образом, любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…

С этим он воздел руки кверху, но ответом ему была лишь тишина.

Выдержав новую паузу, он опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.

Дотянувшись до разостланной на полу тряпицы, он поднял над головою ковригу хлеба, стащенную Оливин с той самой кухни, где она некогда появилась на свет.

– Се есть тело моё. Прими его в жертву, о Таинственный Иносущий! Прими его в жертву и ты, Всевеликий Пас, и вы, все меньшие боги.

Опустив руки, он разломил ковригу пополам, осыпал тряпицу серовато-коричневыми крошками, а отломленную корочку отправил в рот.

– Се есть кровь моя.

Подняв кверху и вновь опустив бутылку, он пригубил из горлышка и обронил на тряпицу несколько капель вина.

– Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт… Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт, патера?

– Отчего б не попробовать?

Склонившись над тряпицей, он задумчиво поджал губы.

– Вернётся ли когда-нибудь мой отец… Вернётся ли когда-нибудь мой отец, патера?

– Правая сторона, – заговорил он, коснувшись пальцем правого края тряпицы, – касается дарителя и авгура, о чём ты, может статься, уже осведомлена.

Оливин кивнула, подтверждая его правоту.

– Здесь я вижу двух странствующих, мужчину и женщину, – с улыбкой указав на обоих, продолжил он. – Пути их ведут ещё к одной женщине, и